ОТОРОПЕВШАЯ УТКА И ХВОСТОМ НЫРЯЕТ 4-5-6

IV

Кучак догнал баев уже внизу, на дне ущелья. Они молча стояли, сбившись тесной кучкой у поворота тропинки, и о чем-то тревожно говорили.

— Эй, Кучак! — сказал Кабан. — Сними курджум и пойди посмотри, что такое делается на постоялом дворе, и мы накормим тебя досыта.

Кучак подошел к ним, снял тяжелый курджум и заглянул за выступ скалы. Он увидел рощу низких деревьев. В роще стояла большая кибитка, обнесенная высоким забором. Тяжелый запах гниющего мяса доносился оттуда.

— А может быть, там живут дракомы? — спросил Кучак, недоверчиво рассматривая высокие ворота с крышей, углы которой были загнуты вверх.

— Иди, иди! — хором закричали все баи.

— А Саид где? — спросил Кучак.

— Саид ушел вперед осматривать тропинку.

— Иди, иди, а то плакать будешь.

Кучак тихо вошел во двор кибитки. Он в ужасе остановился: там на циновках лежали трупы. Пугливо оглядываясь по сторонам, Кучак подошел к стене кибитки и заглянул внутрь. Чтобы лучше рассмотреть, Кучак поцарапал ногтем полупрозрачную бумагу. Он нажал сильнее, и бумага с треском разорвалась. Он отскочил, но все же успел увидеть через образовавшееся отверстие собак, пожиравших трупы.

В ужасе Кучак побежал к баям.

— Не приближайся к нам близко! — закричали они, заметив бегущего к ним Кучака.

— Почему? — спросил он подходя.

Но баи уже отбежали в сторону, а Кабан даже вскарабкался на высокий камень. Только один Саид невозмутимо стоял, прислонившись плечом к скале.

— А-а-а! Ты уже пришел! — сказал, обрадовавшись, Кучак. — Плохо, — сказал скучным голосом Саид. — В Сарыколе оспа. Кругом оспа. Эти трупы в постоялом дворе — умершие от оспы. Я встретил знакомого охотника: он ловит одичавших лошадей, у которых хозяева умерли от оспы. Поймает и поедет охотиться за уларами. За одного улара платят сто баранов. Сам знаешь: кто ест мясо уларов, тот не заболеет оспой, а больной, поев улара, вылечивается. Говорят, что за один палец человека, евшего уларов, платят двадцать баранов, потому что мясо такого человека тоже целебное и предохраняет от оспы. Не бойтесь Кучака, он ел мясо уларов!..Было старинное поверье, будто человек, евший уларов, не только сам не заболеет оспой, но даже маленькая частица такого человека обладает целебной силой. И были такие, которые верили этому. Недаром говорится: оторопевшая утка и хвостом ныряет. Страшна своей жестокостью и дикостью черная сила суеверий для темных людей, когда правит не разум, а слепая вера в чертовские и божеские магические силы…

Баи, вспомнив об этом, успокоились и подошли к Кучаку и Саиду, осторожно став за стеной, чтобы ветер со стороны лянгара не дул на них.

— Что же нам делать? — спросил Саида самый старый бай. Саид яростно сплюнул и повторил:

— Охотник рассказывал, что люди в Кашгарии мрут от оспы, как мухи во время мороза. Людям, которые уже болели оспой и поэтому не боятся заразиться, платят большие деньги за то, чтобы они зарывали трупы умерших от оспы. Все охотники охотятся за уларами, но улара очень трудно убить: они водятся только высоко в горах, а здесь их мало.

Саид помолчал и добавил:

— Вам нельзя идти сейчас в город Кашгар или Яркенд. Надо купить яков или лошадей и уехать в киргизские кишлаки, к южным горам Сарыкола: там нет оспы и там охотно приютят богатых пришельцев.

На том и порешили. Тогда же Саид собрал со всех баев плату за свою работу.

Лянгар, стоявший на дороге, баи обошли стороной. Ночь была темная, и, чтобы не отбиться и не заблудиться, они, держась друг за друга, пошли вслед за Саидом.

Подавленные и унылые, они еле шли от усталости и, немного отойдя, решили заночевать. Саид напрасно уговаривал их пройти подальше. Обессиленные долгим переходом, путники так устали, что у них даже не было сил приготовить пищу. Легли спать голодные. Наступило утро. Баи спали. Солнце поднялось высоко, и Саид принялся тормошить спящих, а если это не помогало, выжимал на шею спящему воду из платка, намоченного в ручье.

Дольше всех не просыпался Кучак. Только после того, как Саид облил его водой, он поднялся и долго не мог понять, где он находится.

Он тер глаза и с удивлением оглядывался во все стороны. Он видел опухшие от сна лица и злые глаза.

— Ты не уважаешь сон! — сердито сказал он Саиду. — Надо спешить: кругом оспа, — отвечал Саид. Кучак с любопытством рассматривал кусты шиповника и редкие заросли колючих деревьев и можжевельника.

Все путники сидели на лужайке, возле ручья.

Чистая холодная вода шумела по камням и, загибая за скалу, вливалась в большой горный поток на дне ущелья. По ширине и мощности потока, сбегавшего с перевала тонкой струйкой, Кучак понял, что они далеко отошли от перевала.

Пошли дальше. Ущелье извивалось то к югу, то вело на восток. Кучак справа и слева от себя видел только горные склоны. За каждым поворотом ущелье все больше расширялось, и вскоре перед ними открылись лесистый склон и каменистая долина, зажатая между горами.

Они шли по протоптанной тропинке, которая у самого склона разветвлялась: одна тропинка вела вниз, к югу, другая, более протоптанная, шла на север.

Путники пошли на север.

— Туграковые[25] заросли, — сказал Саид и показал вниз, на лесистый склон.

Справа и слева громоздились камни.

— Эй, стой! Не шевелись! — раздался вдруг окрик, и слева, из-за камня, неожиданно показался человек с ружьем: — Не идите по этой тропинке: вы занесете в наш кишлак оспу! Идите назад! — Почтенный, — сказал Саид, выступая вперед, — мы идем с Памира и о том, что люди болеют оспой, не знали. На Памире мы ели уларов и поэтому оспы не боимся.

— Зачем вы идете в наш кишлак? Чего вы хотите? — спросил человек.

— Продай нам девять лошадей, — сказал Саид.

Человек свистнул. Из-за другого камня вышел второй вооруженный и подошел к первому. Они посовещались. — Мы продадим вам четырех лошадей, по одной на двоих, а вы дайте нам мяса уларов.

— У нас нет уларов, мы съели их, — сказал Саид. — Тогда вы, евшие уларов, заплатите за лошадь и право прохода, дайте каждый по пальцу, иначе мы не продадим лошадей и не пропустим вас.

Баи захотели откупиться, пожертвовав Кучаком. Только он один не понимал этого.

Баи хитро переглянулись и посмотрели на Кучака. — Беги, — тихонько шепнул ему Саид, стоявший сзади. Кучак поперхнулся и невольно схватился за пояс, где было зашито золото.

— Иди сюда, Кучак! Иди, милый! — приторноласковым голосом сказал старший бай, подходя к нему.

— Беги же, безмозглый, или тебя продадут! — прошептал Саид. Кучак подпрыгнул и помчался изо всех сил вниз по тропинке, мимо человека с ружьем.

За ним поскакала Одноухая.

Баи растерялись, но потом побежали догонять Кучака. — Стойте, не бегите в сторону кишлака! — закричал сторожевой. Но баи его уже не слушали.

Выстрелив в толпу бежавших людей, сторожевой одного из них убил, но другие успели пробежать по тропинке к кишлаку. — Он ускачет на лошади! — запыхавшись от быстрого бега, кричали баи, увидев, что Кучак подбегает к лошади сторожевого, стреноженной на склоне.

Но Кучак неожиданно остановился около лошади, испуганно вскрикнул, шарахнулся от неё в сторону и побежал не по тропинке, а назад, к подножию горы, в лес. Лошадь шарахнулась в другую сторону.

— В лесу мы его не догоним, — сказал Саид.

Он бежал впереди всех и уже был близко от лошади сторожевого. — Кучак, сумасшедший! Лошади испугался! — кричали баи. — Не удивляйтесь, уважаемые. Он первый раз в жизни увидел лошадь и, наверно, подумал, что это дракон! — засмеялся Саид. — Вот я сейчас сниму путы и взнуздаю её, и на ней поедет старейший. Баи уселись на камнях. Саид спокойно подошел к храпевшей лошади, развязал путы, взнуздал её и вскочил в седло. — Прощайте, уважаемые! Я довел вас до Кашгарии. Я сделал свое дело. Мне очень приятно быть в вашем обществе, но я спешу домой. Аллах с вами, да не съедят вас, евших уларов, обезумевшие жители! С этими словами Саид ударил коня нагайкой и помчался по склону вниз, к лесу.

— Держи его! — закричали баи.

— Держи, держи!.. — неожиданно раздались вокруг голоса, и на лужайку выбежали несколько человек с ружьями.

Один из них выступил вперед и сказал:

— Если вы сейчас же не уйдете от нашего кишлака, мы перестреляем вас!

Баи и мулла бросились наутек.

V

Поравнявшись с лесом, Саид осадил вспотевшего коня и оглянулся. Нестройной толпой баи бежали по склону горы в другую сторону. Саид сдвинул баранью шапку на затылок и вытер ладонью мокрый лоб.

Конь потянул уздечку и жадно начал щипать траву. Саид свистнул и ударил его нагайкой. Конь прыгнул вперед, но Саид сдержал его и поехал шагом, зорко оглядываясь по сторонам. Вечером Саид выбрал место у ручья, остановился, привязал уставшую лошадь за повод повыше к дереву, чтобы она, прежде чем пастись, остыла и отдохнула. Потом он собрал сучья и разложил костер. С седла он снял забытый хозяином лошади курджум и вынул оттуда кусок сыру из сливок — курут, несколько ячменных лепешек, бурдюк с кумысом и кусок вяленого мяса.

Поджарив мясо, Саид с аппетитом его съел, закусив лепешками с сыром. После этого он разжег костер ещё больше. Огонь высоко пылал, освещая багровым пламенем всю поляну.

Саид положил на седло курджум, вскочил на лошадь и, сказав про себя: «Ищите меня здесь», — поскакал в глубь леса. Там, не разжигая огня, он заночевал под кустом, а стреноженного коня пустил пастись.

Ночью он проснулся оттого, что кто-то у него из-под головы осторожно тянул курджум с провизией.

Саид, притворившись спящим, слегка повернул голову, чтобы рассмотреть вора.

— Одноухая! — крикнул он.

Собака испуганно отскочила в сторону.

— Значит, где-то недалеко и Кучак, — вслух сказал Саид, вставая, и потянулся так, что у него хрустнули кости. Рассветало. Небо на востоке казалось коричневым. Одноухая упорно смотрела на Саида, ожидая подачки. — Кучак, Кучак! — закричал Саид.

Но никто не отозвался.

Тогда он стал бросать в Одноухую камнями, и бросал до тех пор, пока она не поняла, что надо бежать спасаться у своего хозяина.

Саид быстро шел за собакой и вскоре подошел к густым зарослям шиповника. Одноухая проскользнула в заросли. Саид пошел за ней, осторожно раздвигая кусты. Вдруг он почувствовал, что земля под его ногами рухнула, и он кубарем скатился вниз, в глубокую, поросшую травой яму.

— Ой! Не надо, не надо! Ай-ай-ай!.. — закричал в яме чей-то испуганный голос.

Саид вскочил на ноги и схватился за нож, но, увидев Кучака, забившегося в угол, усмехнулся и сказал:

— Чего кричишь? Хочешь, чтобы тебя баи услыхали и пришли сюда?

Кучак сразу же затих.

— Не бойся, — сказал Саид, — я сам убежал от баев. Вылезай из этой волчьей ямы. У меня есть конь, поедем вместе. Будешь прислуживать мне.

Кучак молчал и старался нащупать рукой золото, подвязанное на животе.

— Или ты очень богат и возьмешь меня к себе в услужение? — спросил Саид.

— Нет, нет, — поспешно сказал Кучак и опять прикоснулся рукой к золоту, чтобы убедиться, что оно не исчезло, — я пойду к тебе работать!

Саид помог Кучаку вылезти из ямы, и они пошли. Накормив Кучака, Саид привел лошадь.

— Что это, что это? — испуганно спросил Кучак. — Это лошадь. Ты разве не слышал о лошадях? — сказал Саид, седлая коня.

— Ах, это лошадь! — облегченно вздохнул Кучак. — Я о них много слышал, но никогда не видал.

Он неуверенно подошел к коню.

Конь храпел и пятился.

Наконец они уселись: Саид — на седле, как хозяин, а Кучак с трудом устроился на крупе лошади.

— Не бойся, не сжимай меня так руками: не упадешь, — успокаивал его Саид и рассказывал о предстоящем пути. Они ехали шагом по лесу у реки, объезжая заросли шиповника и малины.

— Ты крепче держись за меня, — сказал Саид.

И Кучак ещё сильнее обхватил его руками.

— Да нет, ты не так понял меня, — продолжал Саид. — Я говорю о том, что ты один пропадешь и поэтому должен помогать мне во всех делах, держаться за меня. Я о твоем счастье, Кучак, думаю. — Спасибо, ты добрый человек, — говорил Кучак и хватался рукой за золото на животе. — А чем ты сам занимаешься? Саид чмокнул:

— Не было такого дела, каким бы я не занимался, не было такого места и в Синьцзяне, где бы я не был, — сказал он. — Я промывал золото из голубоватой глины и камней в Соургаке и Чижгане, возле Керии. Был нищим, просил милостыню, потом поссорился со старшиной нищих — не поделили краденого, и я удрал. Работал ещё по переброске трупов.

— Как, как? — испуганно спросил Кучак.

— Эх, Кучак, ничего-то ты не знаешь, плохо тебе будет одному! Не знаешь того, что судья отвечает за каждого убитого в его округе. Если человек был убит далеко от места, где живет судья, его меньше штрафуют. Поэтому судья всегда хочет подбросить труп убитого в чужой округ и тому, кто это сделает, хорошо платит. Это хороший заработок, только случается не часто. Понял? — Понял, — сказал Кучак. — Только ведь это страшно — ночью трупы возить.

— Работал я ещё искателем кладов. Ох, много добра в заброшенных городах в Такла-Макане!

— Да ведь ты сам говорил, что там пустыня.

— Ну да, — согласился Саид, — а в пустыне стоят целые города, засыпанные песком. Вот там и роешь. В Кашгарии много мест, где можно искать клады. А надоест копать, можно контрабанду возить или баев проводить через границу.

— Нет, — жалобно сказал Кучак, — лучше охотиться или скот разводить.

Саид расхохотался.

— Эх, ты! — сказал он. — Да знаешь ли ты, как трудно жить дехканам, сколько с них берут податей? Ведь дехканам достается только солома от пшеницы, да и то не вся. Хердж — десятую урожая — надо отдать? Надо! Зякет муллам надо заплатить? Надо! Танап — сбор с хлопка и садов — тоже дай, а не дашь — возьмут. А сколько еще: саманпуль — сбор за солому, кяфее — в пользу сборщика, тарикора — налог со всего имущества. А сбор на содержание начальства и войск, а бесплатная работа по устройству арыков, а бесплатная обработка земли! Еще надо платить судьям, толкователям законов, потом сотнику, писарям, старостам — всем надо платить. Теперь тебе понятно, почему я говорю, что у дехкан остается от пшеницы солома, да и то не вся? А ты ещё хочешь стать дехканином! — Да, -сказал Кучак, — лучше быть охотником. Так, разговаривая, проехали они лес и спустились в долину, на пыльную дорогу. Солнце сильно припекало.

— Ох, — стонал Кучак, — я лучше пойду пешком: у меня болят раны!

Он слез, и они двинулись дальше: Саид ехал на лошади, а Кучак шел рядом, держась за стремя.

— Куда же мы идем? — спросил Кучак.

— Мы спрячемся от оспы в кишлаке у прокаженных. Туда боятся все ходить, а я не боюсь: проказа бывает от ийе,[26] а от ийе знахарь может заговорить, — ответил Саид.

После захода солнца они увидели на самой горе, у входа в ущелье, юрты. Оттуда доносилось мычание коров и ржание лошадей. — На тебе двадцать тенег, — сказал Саид, — подымись к кибиткам и купи мяса. Я бы сам пошел, но я в ссоре с этим киргизским родом теит.[27]

— Как это — купи? — спросил Кучак.

— Обменяй серебро на мясо.

— А! — сказал Кучак и пошел к юртам.

Одноухая побежала впереди.

— Да сначала послушай у юрты, о чем там говорят, а потом уж заходи! — крикнул Саид.

Кишлачные собаки выбежали с лаем навстречу Одноухой. Кучак воспользовался этим: подкравшись к кибитке, он приложил ухо к кошме и вдруг услышал: «Пожилой такой, волосатый киргиз с длинными руками», — говорил кто-то в кибитке низким, густым голосом. Кучак решил, что в юрте говорили о нем.

Он затрясся от ужаса и бросился бежать, забыв обо всем. Он бежал так, как никогда ещё не бегал. Запыхавшись, он падал на землю, чтобы отдохнуть, снова вставал и снова бежал. Собаки возле юрт залаяли, почуяв незнакомца, и обитатели вышли наружу. Но Кучак был уже далеко. Они его не заметили. Однако Саида увидели и узнали. Сев на лошадей, они поскакали к нему. Два года назад в этом кишлаке Саид у одного киргиза убил и ограбил сына.

Саид еле удрал от погони.

Между тем Кучак прятался среди высоких кустов жесткой травы. Одноухая легла с ним рядом.

Стало рассветать.

Отдохнув, он поднялся и осмотрел окрестности. В этом месте горы расступались, и между ними лежала большая равнина. В середине её было болото, а по краям росли высокие кусты травы. Там же, где травы не было, блестели лужи, и возле луж виднелась красная, в трещинах глина.

В этой безрадостной долине Кучак чувствовал себя сиротливо. Не видно было ни одной птицы. Здесь даже ветра не было. Кучаку захотелось пить, и он подошел к самой крайней луже с мутной водой.

В тихой луже, как в зеркале, Кучак увидел себя и прошептал, вспоминая слова, сказанные о нем в юрте: «Волосатый киргиз». Глядясь в воду, он начал выдергивать волосы из своей не в меру густой бороды, чтобы хоть немного изменить внешность, но жажда заставила его бросить это дело. Он нагнулся к луже; вода оказалась горько-соленой. Тогда Кучак пошел к большой луже в глубине долины. Он шел по сухой, потрескавшейся глиняной корке, и ему казалось, что корка под его тяжестью колеблется. Он остановился и топнул ногой. Корка треснула, и он погрузился в грязь. — Вай, вай! — завопил Кучак и дернулся всем телом назад. Но грязь засосала его выше колен. Он упал. Одноухая села невдалеке и завыла.

Много времени потратил Кучак, пока вылез из грязи. Если бы он провалился немного ближе к болоту, он бы уже не выбрался, потому что это был край страшного болота пухлых солончаков. Дрожа от усталости, Кучак снова пошел к маленькой луже, чтобы смыть грязь. Он наклонился над водой и в испуге отпрыгнул назад. Из лужи смотрело на него страшное лицо. Вдруг Кучак улыбнулся: если он сам не узнал себя — значит, никто его не узнает. И он решил не отмывать грязь с лица.

Кучак взобрался на склон холма, где виднелась тропинка, и пошел по ней на юг. За ним бежала Одноухая.

Через несколько часов пути ему встретился всадник. Увидев Кучака, всадник съехал с тропинки и начал ругаться: — Ты, прокаженный, как ты смеешь ходить среди здоровых людей? Иди к своим прокаженным в горы!

— Куда? — спросил Кучак, вжимая голову в плечи и подтягивая руки, чтобы казаться ещё меньше.

Всадник показал нагайкой на большую гору вдали и, ударив коня, поскакал дальше.

Кучак вспомнил, что Саид тоже говорил, будто у прокаженных можно спрятаться, и пошел к горе.

Зная от Саида, что по здешним дорогам бродит много басмачей, Кучак завернул свое золото в грязный платок и обвязал им вроде ошейника горло Одноухой.

Ночью по гальке, резавшей ноги сквозь дырявые ичиги, шел Кучак к горе. Так шел Кучак ночь и день, и уже снова наступил вечер, а гора все была на том же расстоянии.

Прошло несколько дней. Кучак так сильно голодал, что как-то ночью убил Одноухую и съел её. Теперь он спал на её шкуре и пропах псиной. Овчарки, выбегавшие ему навстречу с гор и ущелий, почуяв этот запах, нападали на него и долго провожали его лаем. Кучак шептал заговоры, но это не помогало. Во что только не верит человек, потерявший веру в себя!

VI

Издали казалось, будто отвесный берег реки рассечен на огромные желтые глыбы десятиметровой высоты.

На самом верху двух таких глиняных утесов виднелись домики. Внизу, возле воды, стояла мельница. Здесь же, на берегу, у выхода одной из широких промоин, по которой сбегала вниз тропинка, лежал плот из бурдюков. Эти мешкообразные голые бараньи шкуры, надутые воздухом, были единственным средством переправы через мутно-желтую быструю реку.

Некоторые бурдюки сморщились, и их чуть ли не до половины затянуло илом, принесенным дождевой водой из промоины. Да это и понятно: в уединенном кишлаке жило много прокаженных, поэтому сюда редко кто заходил; а если кто и появлялся, то по крайней нужде. Нехороший слух шел о кишлаке. Здесь бывали контрабандисты, грабители, скрывавшиеся от властей. Это были выгодные пришельцы. Они приносили с собой много денег и ценных вещей, которые Янь Сянь, старшина кишлака и хозяин чайханы, опиекурильни и мельницы, ловко прибирал к рукам.

В один из ясных дней «индийского лета», когда девушки украшают красными осенними листьями свою голову, в кишлаке прокаженных все всполошились.

Старухи бросили катать войлок, звон молота перестал доноситься из кузни. Любопытные столпились у самого края обрывистого берега и с интересом смотрели на противоположный берег.

А на другом берегу стоял человек невысокого роста, кричал что-то и призывно махал рукой.

Янь Сянь, подняв полы синего халата, медленно сошел к реке, стал у самой воды и, прикрыв глаза ладонью, долго всматривался в незнакомца на том берегу. Он никак не мог решить, стоит ли перевозить в кишлак этого грязного старика в драном халате, но все же приказал мельнику перевезти незнакомца. Янь Сянь, хитрый и опытный проныра, знал, что по одежде нельзя судить о человеке. Вскоре Кучак — а это был он — стоял перед толпой прокаженных. Они показались Кучаку отвратительными.

Янь Сянь повел Кучака в свою чайхану, а любопытная толпа пошла следом за ними. Кучак сторонился прокаженных и людей с оспенными язвами на лице. Он боялся заразиться, хотя твердо помнил, что от оспы предохраняет съеденное им мясо уларов. В чайхане Кучак удивил всех своей прожорливостью, а когда хозяин Янь Сянь потребовал плату, Кучак дал ему кусочек от расплющенного золотого бокала.

«Ага, — подумал Янь Сянь, — это, по-видимому, переодетый богач, не знающий цены золоту».

— Уважаемый, — сказал он вслух, — я дам тебе хорошую кибитку, дров, ты на свое золото сможешь приходить ко мне каждый день в течение четырех месяцев и съедать утром и вечером по две пиалы рису и курить опий.

— Но я не хочу курить, — сказал Кучак.

— Как — не хочешь? — удивился Янь Сянь. — Все прокаженные курят, чтобы усладить свою тяжелую жизнь, полную горя и страданий. Или ты не прокаженный? У тебя особые цели?

— Я буду курить, — покорно ответил Кучак. — Но пусть никто не дотрагивается до меня: я болен многими страшными болезнями. Их послал на меня арвах за то, что я зарезал сотни людей. Я буду жить среди вас, о почтенные. Вы поможете мне выполнить обет не притрагиваться ни одним пальцем к другому человеку. Нет бога, кроме бога, и Мухаммед — пророк его!

В тот же вечер, чтобы не вызвать подозрений, Кучак пошел в опиекурильню, помещавшуюся рядом с чайханой. Войдя в небольшое помещение, он попал в чадный туман, насыщенный звуками тяжелого дыхания, вздохами и бормотанием. Потом он рассмотрел низкие стены, затянутые паутиной, и грязные циновки у стен, на которых лежали люди. Янь Сянь потянул его за рукав и сказал:

— Ложись!

Кучак послушно опустился на грязную циновку и положил голову на деревянный чурбак. Янь Сянь отломил кусочек от длинной плитки, надел его на шпильку и стал разогревать над огоньком светильника. Когда опиум размягчился, он скатал его в крохотный шарик и опять начал нагревать над огоньком. Когда поверхность шарика задымила, он взял длинную трубку с медной чашечкой, положил опиум на медную сетку чашечки и сказал:

— Выдохни весь воздух, который накопился у тебя в груди, и вдыхай сладостный опий.

Кучак облокотился на локоть, выдохнул воздух и взял в рот мундштук. Янь Сянь поднес медную чашечку трубки к огню, и шарик закипел. Кучак сделал полный вздох, выпучил глаза и закашлялся. — Научишься, — насмешливо сказал Янь Сянь.

Трубка была пуста. Кучака слегка одурманило. Он почувствовал облегчение, боль притупилась, а вскоре и совсем исчезла. Грустное настроение исчезло. Еще четыре трубки выкурил Кучак. Он ощутил странную легкость тела, будто стал бестелесным. Звук голосов долетал откуда-то издалека. Жизнь казалась ему сном, а теперешнее полубредовое радужное состояние — реальностью. Пробуждение было ужасным. Кучак не мог подняться от боли и решил, что его отравили и он умирает. На его зов подошел Янь Сянь и, узнав, в чем дело, сказал:

— Это от непривычки. Надо дать тебе анаши?[28] — И подал Кучаку трубку, набитую зеленоватым порошком.

Кучак закурил трубку и сначала ничего, кроме тошноты, не чувствовал. Потом ему показалось, что стены кибитки раздвинулись. Он посмотрел на ноги, и они стали длинными, как верста. На душе у него тоже стало легко и весело. Опьянев от анаши, он громко смеялся.

Поздно ночью Янь Сянь шел из чайханы домой. Ночь была темная, и он зажег фонарь. Проходя мимо опиекурильни, он услышал дикий, визгливый хохот. Янь Сянь подошел поближе и осветил фонарем лицо хохотавшего. Это был Кучак. Выпучив глаза, он смотрел себе под ноги. Пальцем ноги, вылезшим из ичига, он упирался в небольшой камешек, и ему казалось, что перед ним огромная скала. Кучаку было очень весело, хотя он не мог переступить через эту выросшую в его воображении преграду.

Янь Сянь самодовольно улыбнулся: чем скорее Кучак приучится к опиуму, тем лучше.

Визгливый смех Кучака преследовал Янь Сяня до самых дверей его кибитки.

Никогда так плохо не чувствовал себя Кучак, как на следующий день после курения анаши. Голова болела. Все тело ныло. Но больше всего его беспокоили незажившие раны. Кучаку не хотелось ни есть, ни пить. Он чувствовал отвращение ко всему и долго лежал в оцепенении, не в силах заставить себя пошевелиться. Перед вечером дверь скрипнула, приоткрылась, и в образовавшуюся щель Кучак увидел хитрую мордочку Янь Сяня. Хозяин осведомился о здоровье Кучака и обещал прислать трубку анаши. — Нет, нет! — простонал Кучак. — Я ничего не хочу! Цепкий взгляд Янь Сяня напугал Кучака. Как только Янь Сянь ушел, страх поднял Кучака на ноги, заставил запереть дверь на засов и проверить свои сокровища, зашитые в поясе, укрепленном на животе. Долго мучился Кучак, придумывая, как бы получше запрятать свое богатство, и ничего путного придумать не смог. Он вспоминал вчерашний день. Почему у него не украли золото, пока он спал? Может быть, потому, что он напугал всех, объявив себя страшным преступником и заразным? Если это помогло тогда, то поможет и теперь и в будущем. Надо только стараться никуда не отлучаться из дома, разве только в чайхану, да и то пореже. Еду можно варить у себя на огне и, уж конечно, не курить опий и анашу. Вечером в дверь раздался стук и напугал Кучака до полусмерти. Кучак долго расспрашивал из-за запертой двери, кто пришел. Это оказался его сосед, батрак Янь Сяня, живший во второй половине этого дома, в небольшой комнате, вместе с женой и пятью детьми. Он пришел, по поручению Янь Сяня, узнать, не требуется ли чего. Кучак потребовал дров, воды и чаю, побольше чаю. Батрак принес все это, включая медный высокий кумган для кипячения воды, фарфоровый чайник и пиалы и даже хотел затопить очаг, но Кучак не впустил его в комнату.

Так с тех пор и повелось: батрак Янь Сяня приносил дрова и воду и ставил к двери, снаружи.

На третий день Кучак пошел к Янь Сяню и принес домой полбарана, муку, рис, бараний жир, плиточного и рассыпного чая различных сортов, казан для варки пищи, большую фарфоровую ложку и многое другое. Больше всего его поразили спички. В чайхане он увидел, как палочкой с темной головкой чиркают по темной стенке коробки — и вспыхивает огонь. Спички Кучак купил ради интереса.

И тут он устроил себе пир. Кучак варил все сам, ел в одиночестве, испуганно поглядывая то на дверь, то на окно, то на дыру в потолке над очагом. И странно: Кучак, больше всего любивший поесть, не испытывал былой радости от насыщения. Ему мешал страх. Он боялся, как бы у него не отняли пищу и не помешали ему съесть все. Поэтому он ел недоваренное, спешил, обжигался и, только насытившись, облегченно вздохнул, но вздохнуть глубоко не мог, так как ему мешала боль незаживавших ран.

Обрекая себя на самозаточение, Кучак надеялся обрести спокойствие. Дни проходили за днями. Снег все так же посыпал землю, но спокойствие не приходило. В шорохе мышей Кучак слышал шаги грабителей, в завывании вьюги — голоса своих предполагаемых убийц. Он целыми ночами лежал без сна, сжимая в правой руке почти полуметровый нож, купленный у Янь Сяня, и жадно прислушивался к звукам.

Перед утром Кучак забывался в тяжелом сне. Просыпался он поздно. Подолгу, не мигая, смотрел в очаг, где вместо веселого огня был холодный пепел, и силился понять значение своих кошмарных снов.

Беспокоили его и раны. Они уже поджили и покрылись струпьями. Днем, когда Кучак вставал и начинал двигаться, они трескались, причиняя сильную боль. Потом Кучак готовил еду, жадно ел и, насытившись, делался вялым и сонным. Каждый день он точил свой полуметровый нож, который стал острым, как бритва. Кучак завел музыкальный инструмент — дутар — и пробовал развеселить себя песнями. Это плохо удавалось: не было подходящего настроения, не было слушателей, и песни получались печальные. Кучак верил, что с золотом, переменив место жительства, чтобы быть подальше от Джуры, он обретет сытую, а значит, счастливую жизнь. Но странное дело, на голод Кучак пожаловаться не мог — он наелся до отвала и все же чувствовал себя несчастным. Почему? Причиной этого был страх, отравлявший Кучаку существование. Страх не оставлял его ни на минуту. Он стал постоянным спутником Кучака. По ночам — а ночи были длинные — Кучак зажигал светильник и лежал в оцепении много часов подряд, ужасаясь своему одиночеству. Он даже стал подумывать о женитьбе, но здесь жили только родственники прокаженных, и к тому же, по-видимому, послушные повелениям Янь Сяня.

Янь Сянь следил за Кучаком и пытался выведать, кто он, откуда и как его зовут. Сначала Кучак назвался Саидом, потом Джурой и наконец сказал, что он Кучак. На все остальные вопросы Кучак отчаянно врал и часто завирался. Янь Сянь, успевший за четыре месяца зимы выманить у Кучака под анашу и продукты больше фунта золота, по-прежнему подозревал в Кучаке переодетого богача. Янь Сянь намеревался приучить Кучака к анаше, чтобы легче было выпытать всю правду о его богатстве. Давно бы уже Кучака ограбили и прирезали, если бы не особое покровительство Янь Сяня. Батрак Янь Сяня по ночам охранял Кучака. Это знали все, кроме Кучака.

i_001

Anuncios