ДЖУРА ВСТРЕЧАЕТ ДРУЗЕЙ

Часть третья

ДЖУРА ВСТРЕЧАЕТ ДРУЗЕЙ

I

Всхолмленное высокогорное плато потянулось южнее Заалайского хребта. Не видно на нем ни плодородных садов, ни лесов, ни кустарников. Куда ни глянешь — всюду камни; только кое-где между ними торчат сухие стебли полыни да небольшие кустики чия. Все здесь окрашено в серовато-желтый цвет: и камни, и земля, и крепость у Заалайского хребта.

Много осад выдержала древняя крепость, и долго ещё она простоит. Толстые зубчатые стены её для прочности были построены из глины пополам с цементировавшей её ячменной мукой. Над башней на шесте трепещет красный флаг. Частые бури разорвали его на длинные полосы, и при сильном, порывистом ветре они щелкают, как бичи.

На башне ходит с винтовкой сторожевой: он охраняет долину и сторожит отряд Козубая.

Добровольческий отряд под командованием Козубая прибыл весной, как только открылись перевалы. Обострившаяся классовая борьба и появление басмаческих банд вызвали необходимость усилить охрану пограничных районов.

Добровольческий отряд отдыхал. Незадолго перед этим он действовал против басмаческих банд, засевших на вершинах и склонах урочища Бель-Куль.

Отряд шел без тропинок, с той стороны, откуда басмачи меньше всего его ожидали. Лошадей вели через ледник, подстилая им под ноги попоны и свои халаты. А потом на связанных арканах на отвесную скалу втащили пулеметы. Ночью, когда басмачи спали, добротрядцы молча ворвались в становище. Часть басмачей бежала к границе и попалась пограничникам.

В отряде были раненые. Один был убит.

Козубай допрашивал басмачей лично. Это были наемники, присланные из-за границы. Козубай каждый день получал много сведений от местного населения о передвижениях баев со скотом в тыловом пограничном районе. Баи пытались прорваться за границу. Ловили также диверсантов и контрреволюционеров. Работы хватало всем.

Сторожевой тихонько напевает песню. Услышав эту песню, каждый житель долины скажет, что это поет татарин Ахмед, первый весельчак в отряде. Много словечек Ахмеда гуляет по Памиру. Его любят добротрядцы и дехкане, и сам Козубай ценит его как хорошего следопыта.

Худощавый горбоносый Ахмед не может и секунды просидеть без движения. Напевая, Ахмед в такт притопывает ногой. Это не мешает ему внимательно осматривать окрестности. Но кругом стоят только знакомые горы, да на другом конце долины виднеются юрты кишлака. Внезапно мимолетная тень перечеркнула долину. Ахмед резко оборвал песню и посмотрел вверх.

Высоко над горами летели орлы. Они кружили над западным горным проходом и с каждым кругом приближались к крепости. Глядя на орлов, Ахмед понял, что они заметили добычу и, что самое странное, добыча эта перемещается.

Еще никто не показался из горного прохода, но Ахмед увидел, что сурки на холме у горы встревожились, сели на задние лапки. По долине разнеслось их тревожное «сюрчанье». Они юркнули в норы. По этому сигналу спрятались в норы мыши и барсуки. Ахмед насторожился и вскоре увидел, как из горного прохода показалась группа вооруженных людей. Впереди на вороном жеребце ехал удалец Муса, бесстрашный и храбрый джигит, бравшийся за самые трудные дела. Сзади него на крупе жеребца сидел юный вспыльчивый Джалиль, которого добротрядцы, в отличие от Джалиля-большого, прозвали Джалиль-маленький «порох». Джалиль-маленький «порох» держал за повод своего коня, на котором по обе стороны седла было привязано два тела, а на луке седла висело два ружья.

За ним ехали ещё три джигита, а далеко позади них бежал черный пес.

Увидев его, собаки, лежавшие возле юрт на джейлау, залаяли и помчались навстречу. Ахмед наклонился над дымоходом и крикнул через него в кибитку, помещавшуюся в башне:

— Эй, Козубай, товарищ начальник! Из Маркан-Су возвращается отряд Мусы. Джигиты везут два тела и два ружья. Сообщив об этом, любопытный Ахмед нетерпеливо прошелся по крыше и, не дождавшись, пока они подъедут, крикнул: — Ну как?

Но Муса ничего не ответил, и Ахмед обиженно отвернулся, желая показать, что его мало интересует случившееся. Всадники подъехали. Гнойные выпоты в углах лошадиных глаз и ввалившиеся бока свидетельствовали о том, что путь был очень тяжел и что добротрядцы ехали без остановок.

— Передай начальнику, — ответил Муса хриплым басом на вопрос Ахмеда, заданный пять минут назад, — что мы привезли труп басмача Чиря и молодого раненого охотника. Он убил Чиря из карамультука. Что с охотником делать?

Ахмед передал это через дымоход. Из кибитки вышел Козубай. Одет он был в черный халат с длинными узкими рукавами, на голове у него была лисья шапка, а на ногах мягкие сапоги без каблуков. На киргизском матерчатом поясе, обмотанном вокруг него шесть раз, висел маузер в деревянной кобуре.

— Хорошо, — сказал Козубай — очень хорошо. Наконец-то убит этот стервятник Чирь! Раненого охотника положите в лекарскую кибитку и скажите лекарю, пусть хорошо лечит. Иди, Ахмед, распорядись. Пора сменяться.

Прошло немало дней. Джура очнулся от боли. Он увидел над собой белый потолок кибитки и трех человек, наклонившихся над ним. Один из них каким-то блестящим предметом трогал края раны. Боль становилась невыносимой, рану жгло.

«Опять попался басмачам в руки», — решил Джура, сжимая кулаки от боли, и вдруг почувствовал, что руки у него не связаны. Он мгновенно ударил по голове того, который причинял ему боль, вставляя какой-то предмет в рану. Напрягая все силы, Джура вскочил с койки, оттолкнул другого, стоявшего рядом, схватил прислоненную к стене винтовку. Колени его тотчас задрожали, и он вместе с винтовкой рухнул на пол.

— Вот бешеный! — сказал один из присутствующих с восторгом. Джуру снова уложили, привязав бинтами к койке за руки и за ноги. Он долго не приходил в сознание и очнулся уже после того, как ему промыли рану, смазали её йодом и забинтовали. — Пусть вас побьет небо, басмачи проклятые! — шептал Джура. — Чего дерешься? Мы твои друзья. Мы не басмачи, мы красные джигиты из добротряда Козубая, — сказал ему тот, кто лечил. — А если вы не враги, то зачем меня связали? — И Джура заворочался на койке.

— Если ты поклянешься, что будешь лежать спокойно, мы тебя развяжем.

— Да побьет меня огонь! — сказал Джура. — Буду лежать спокойно.

С него сняли бинты.

— Спи, — сказал ему лекарь.

И все трое вышли из кибитки.

— Красные джигиты?! — произнес Джура громко и вспомнил Ивашко.

Внезапно ему стало хуже, широко открытые глаза помутнели. Ему послышался свист, тонкий, пронзительный свист. Вначале тихий, он нарастал, ширился, и от него болела голова и ныло в груди. — А-а-а!.. — закричал Джура, срывая с груди повязку. Из раны пошла кровь. «Умираю», — подумал Джура и повалился с кровати на пол.

Вдруг в дыре, прорубленной в толстой глиняной стене, показалась собачья голова. Это был Тэке. Он спрыгнул на пол, подбежал и облизал лицо Джуры.

Вскоре в кибитку вошел джигит с пиалой и лепешкой. Он увидел черного пса, который тотчас же кинулся ему навстречу. Джигит выбежал и позвал на помощь.

В кибитку вошли три добротрядца с палками. Они хотели прогнать собаку, но Тэке с громким лаем бросался на них, хватал зубами палки и кружился вокруг Джуры, защищая его. Муса рассердился, вынул из кармана револьвер и прицелился в собаку, но в это время в лекарскую кибитку вошел командир отряда Козубай:

— Не тронь собаку! Разве ты не видишь, что она защищает хозяина? — И, не обращая внимания на грозно рычащего Тэке, он подошел к раненому.

В движениях Козубая не было ни опаски, ни поспешности. Тэке умолк и лег в углу.

— Собаку не гоните: хозяину с ней веселей будет, скорее поправится, — сказал Козубай и, распорядившись снова перевязать Джуру, лежавшего в беспамятстве, вышел из кибитки.

II

Дни сменялись ночами и ночи днями. Мгла, застилавшая глаза Джуры, растаяла, а вместе с ней прекратился бред. Больной и истощенный, он подолгу спал, просыпаясь только для того, чтобы поесть. Наконец наступил день, когда Джура почувствовал себя лучше.

Широко раскрытыми глазами он смотрел на низкорослого незнакомого человека, сидевшего перед ним на кошме. Этот человек добродушно улыбался. Сноп солнечного света освещал его крупные белые зубы. Множество пылинок дрожало в воздухе, издалека доносились людские голоса и ржание лошадей.

— Я Шараф, — сказал он, ласково глядя на Джуру, — я завхоз. А ты кто? — И он снова улыбнулся.

Джура не понял, что такое «завхоз», но добродушный вид Шарафа понравился ему.

— Я Джура, охотник. Арвахи обманули меня: показали джаду — чародейство, а в это время Безносый прострелил мне грудь. — Арвахи? — насмешливо переспросил Шараф.

— Да, арвахи, духи предков.

Шараф засмеялся и хитро спросил:

— А в горах много арвахов?

— О, — серьезно ответил Джура, — в горах живет много арвахов. Аксакал рассказывал: есть сорели, джинны, альбесты. — Он хотел сказать о джез-тырмак, но, вспомнив случай с Зейнеб, сдержался. Шараф, закрыв смеющийся рот рукавом, быстро встал и вышел из комнаты.

Джура удивленно посмотрел ему вслед.

Вскоре Шараф вошел в сопровождении нескольких юношей. Все уселись на кошму возле Джуры, и Шараф опять хитро спросил: — А кто такие горные люди?

— О, — серьезно ответил Джура, не подозревая ничего плохого, — у них все тело волосатое, как у медведя, а ноги вывернуты наоборот.

Шараф, удерживая смех, расспрашивал Джуру, и тот охотно рассказывал об альбестах, не замечая того, что молодые люди толкают друг друга локтями и перешептываются. Когда же Джура, порядком устав, начал со слов Кучака рассказывать о проделках джиннов, общий дружный хохот заглушил слова Джуры. Молодой охотник сразу оборвал рассказ и, поняв, что над ним смеются, рассердился не на шутку. Взбешенный, он оглянулся, ища оружие, но его не оказалось; тогда он схватил пиалу и швырнул её в Шарафа; вслед за пиалой полетели медный поднос и чайник с горячим чаем. Все с хохотом выскочили из кибитки, и Джура остался один. — Что за шум? — спросил Ахмед, войдя в кибитку. Но Джура притворился спящим.

Ахмед все разузнал и доложил Козубаю. Козубай вызвал Шарафа. — Больной — чудак, товарищ начальник, — ухмыляясь, сказал Шараф, — он верит в самых глупых чертей. Я привел ребят, и мы все смеялись как сумасшедшие. — И он весело захохотал, вспоминая рассказ Джуры.

— На одни сутки! — сказал сухо Козубай.

— За что? — удивился Шараф.

— А давно ты сам перестал верить в чертей? Отсиди сутки, подумай, хорошо ты сделал или плохо, насмехаясь над раненым. Ухаживать за Джурой вместо Шарафа приставили подростка Тага, любимца всего отряда.

Таг принес вечером Джуре поесть, но тот спал. Таг попробовал разбудить его, но Джура не просыпался — делал вид, что спит. Он страдал и свирепел от мысли, что над ним посмеялись. Гордость его была уязвлена, и Джура хитрил. Как только Таг вышел, Джура быстро съел мясо. На другой день к нему пришел Козубай, но Джура опять притворился спящим.

Лекарь хотел разбудить его, но Козубай возразил: — Пусть отсыпается.

Джура спал, и Тагу было скучно сидеть возле раненого — ни побегать, ни поговорить, и он убегал с Тэке за крепость, где устраивал собачьи бои.

Шли дни. Джура быстро поправлялся. Он уже ходил по кибитке. Мир новых людей, невиданных животных и вещей его удивлял и тревожил. Но слишком гордый и самолюбивый, особенно после случая с Шарафом, он старался сам, без чужой помощи, разобраться во всем. Джура подолгу смотрел из окна во двор, скрываясь в тени окна. Он боялся, что кто-нибудь заметит его и поднимет на смех, подумав, что он любопытен, как женщина, и выказывает удивление, недостойное мужчины.

Таг восхищался Джурой, застрелившим такого опасного басмача, как Чирь. Джура же скоро перестал его дичиться и начал с ним заговаривать. Таг рассказывал Джуре о пограничниках, о жизни бойцов добротряда. Он много говорил о басмачах, против которых сражался отряд, помогая пограничникам и регулярным частям Красной Армии. Джура понимал не все, но почтение Тага к командиру отряда Козубаю передалось и ему.

Еще бойцы ничего не знали о Джуре, а он, стоя у окна и прислушиваясь, уже знал имена многих и даже клички их лошадей. Мусу он узнал сразу, хотя, опасаясь расплаты за прошлое, всячески избегал его.

Однажды Джура услышал во дворе злобный лай. Он подошел к окну и увидел, что Тэке, привязанный на длинной веревке, с лаем бросается на какого-то человека. Человек держал в руках нагайку и время от времени сильно ударял ею Тэке.

— Не бей, не бей! — закричал Джура и выбежал во двор. Солнце его ослепило. Он на мгновение остановился, закрыв лицо руками, а затем поднял камень и швырнул в обидчика. — Остановись! — закричал ему пожилой киргиз. — Мы учим твою собаку. Спасибо скажешь потом. Мы сделаем из неё хорошего сторожа, а для этого отучаем брать хлеб и пищу из чужих рук… Повторить! — сказал он.

Боец, закутанный в халат, подошел к Тэке и бросил лепешку. Взбешенный Тэке бросился на него, но лепешки не тронул, а обошел её, как раскаленный уголь.

— Не надо этого, — сказал Джура. — Я прикажу, и он будет брать только от меня. А ты кто? — гордо и заносчиво спросил он. — Я? Я командир отряда — Козубай.

— Ты командир? — искренне удивился Джура.

Он представлял себе Козубая старым, седым великаном непомерной силы, с голосом громким, как выстрел, одетым в богатые меха. А оказалось, Козубай такой обыкновенный! Но, несмотря на некоторое разочарование, Джура почувствовал в Козубае большую скрытую силу и, когда Козубай позвал его к себе, послушно пошел за ним.

Они уселись в кибитке Козубая. Джура бросал косые взгляды на стены, увешанные винтовками. Оружие висело даже на потолке. «Самый богатый человек», — подумал он о Козубае.

— Как тебя зовут? — спросил Козубай.

— Джура.

— Откуда?

— Из кишлака Мин-Архар.

— Где это?

— На север от Сауксая.

Начальник вынул из сумки бумагу и разостлал её на коленях. Он долго водил по ней пальцем, потом с недоверием посмотрел на Джуру: — А ты не врешь?

Джура побагровел, жилы на его висках вздулись, и он так посмотрел на начальника, что тот улыбнулся.

Джура был взволновал тем, что ему не поверили. — Басмач Тагай увез мою Зейнеб, и я убью его. Безносый жег меня железом — я отомщу. Мой кишлак — Мин-Архар. Зимой к нам джигиты приезжали, карамультук мой забрали. Один — киргиз твой, Муса, другой — высокий такой, молодой, сердитый, с голубыми глазами, Юрий.

— Да это Ивашко! Это было год назад, когда я был в Уч-Кургане с Максимовым. Так это ты хотел Ивашко ограбить? Он здесь недалеко работает. Увидишь его. Эй, позовите Мусу!

— Я хотел взять его винтовку, — сказал Джура. — Ты убил басмача Чиря, и за это ты получишь его винтовку, — сказал Козубай. — Вот она, видишь, с отметкой на прикладе. — И он показал не стену, где висели винтовки. — Ты хочешь поймать Тагая — очень хорошо. Но знай, что это опасный и большой курбаши, а Безносый — его помощник.

В кибитку плечом вперед, как он всегда ходил, вошел Муса. — Узнаёшь старого знакомого из Мин-Архара? — спросил Козубай. — Он самый, — ответил Муса, удивленно оглядывая Джуру с ног до головы. — И как это он из своего дьявольского гнезда вниз сорвался? Вот не ожидал! Отчаянный!

— А что Юрий делает? — спросил Джура.

— У каждого своя охота, — ответил Козубай. — Мы за басмачами охотимся, а Ивашко за камнями охотится. Он ищет в горах полезные камни. Летом он опять к вам в Мин-Архар ездил. Богатое урочище: и железная руда, и ртуть, и молибден — такие камни, чтобы сталь крепче была. А ты из какого рода?

— Я? Из рода Хадырша, — гордо ответил Джура. — А из какого общества, из какого колена?[35]

Этого Джура не знал; он впервые слышал о том, что род делится на общества и колена.

— Знай, что неподалеку пасет скот на осеннем джейлау род Хадырша, а в этом роду есть общества Мерим и Чокмерим, Тоз, Козике, Ингирчик.

С каждым новым именем глаза Джуры раскрывались все шире. Он никогда не предполагал, что существует такое великое множество людей. Джура разговорился. Он все больше нравился Козубаю, и Козубай думал, глядя на Джуру: «Какой поразительный случай! Человек из патриархально-родового строя попадает сразу в двадцатый век, в советский двадцатый век. Среди диких гор, всегда в борьбе с природой, очевидно, вырабатываются сильные натуры, но и нравы там, должно быть, суровые!»

— А сколько тебе лет? — спросил Козубай.

— Я родился в год дракона и прожил один мечель. Козубай знал, что по старинному летосчислению киргизов один мечель — это двенадцатилетний цикл, а год дракона — пятый по счету.

— Тебе семнадцатый год! На вид ты старше, потому что очень рослый, сильный и суровый. Да! Сколько у твоего отца скота? — Отца не помню, — ответил Джура. — У матери было десять коз. — Как же вы жили? Чтобы кочевой киргиз мог существовать, ему надо не меньше пяти баранов на каждого члена семьи, иначе он не сможет сделать себе одежду из шерсти и сбить войлок, чтобы укрывать юрты.

— Мой отец был великий охотник, он давно умер, и я один весь кишлак мясом кормил. А весь скот принадлежал главе рода Искандеру, — продолжал Джура свой рассказ.

— Ты смелый и храбрый охотник, сильный духом, — сказал Козубай. — Хочешь ходить со мной в походы, дружить, отбивать скот у баев? А ты любишь золото? — неожиданно спросил Козубай. — Зачем ты так говоришь — «любишь золото»? Оно имеет власть только над низкими душами, так говорила мне мать словами отца. Или ты смеешься надо мной?

Козубаю понравился этот ответ.

— А ты бай? — неожиданно сказал Джура.

— Он без головы! — возмутился Муса.

— Почему я бай? — заинтересовался Козубай.

— Я видел твоих лошадей, овец, кутасов, — сказал Джура. — Посмотри, какой ты богатый! — И он показал на винтовки, висевшие на стенах.

Козубай засмеялся.

— У нас все общее, — сказал Козубай. — Эти винтовки отбиты у басмачей, они — общие. А мы охраняем от басмачей всех, кто работает. Понял?

— Я знаю басмачей, к нам приезжал Тагай в горы. — Ты мне все подробно расскажешь о Тагае. Это мне очень важно, Джура.

Кибитка наполнилась народом.

— Вот, — показал на юношей Козубай, — видишь, Джура, это наши сарыкольские комсомольцы. Кто из вас принадлежит к роду Хадырша? — Я, -ответил широкоплечий, рослый юноша с темным пушком на губе.

— А-а, Уразалиев! Этот, Джура, тоже из рода Хадырша. Он спустился со снежных гор, чтобы очистить землю от басмачей. Внесли три блюда плова.

— Садитесь, — предложил Козубай.

Джура сел к самому дальнему от Козубая блюду, но Козубай окликнул его:

— Ты чего там? А ну-ка, иди сюда!

Джура, краснея от гордости, опустился на ковер рядом с Козубаем.

Он смущенно улыбнулся и тихо сказал:

— А нельзя ли позвать сюда и того, из нашего рода Хадырша? Козубай засмеялся:

— Мы не делим мест в зависимости от старшинства рода… Эй, Уразалиев, пересядь сюда!.. Если ты хочешь быть среди нас, ты должен стать членом нашего рода, самого великого на земле рода — большевиков, где нет предпочтения богатым, где все работающие равны между собою. У нас нет баев… Мы сами выбираем себе аксакалов, но не за славу рода, не за богатство и не за седую бороду, а за ум, за доблесть, за преданность. У нас славен тот, кто не жалеет своих сил для счастья всего народа. Тот, кто ещё вчера был не известным никому пастухом, но сегодня совершил трудовой подвиг, завтра будет известен народу. А когда ты, Джура, узнаешь, как киргизский народ с помощью великого русского народа добился свободы, то поймешь, что такое Советская власть. Перед тобой откроются все дороги. Первые среди молодых — это члены Коммунистического союза молодежи. Будь как они. Сарыкольские комсомольцы очень много помогают и пограничникам и мне. Каждый из них — герой, — сказал Козубай, показывая на своих джигитов. — Верные большевики, храбрые. Да! Вот ты, Джура, сидишь в крепости, а знаешь ли ты, из чего сделаны эти стены?

— Из камней и глины, — ответил Джура.

— Нет. Из глины пополам с ячменной мукой. Так строил эмир бухарский свои маленькие глиняные крепости, чтобы надежнее спрятать в этих стенах своих ставленников от гнева обездоленного народа. Наша крепость стоит в одном из ущелий Заалайского хребта. На севере от хребта — Алайская долина, в длину пять дней пути, в ширину — один день.

Об Алайской долине говорят так: кто хоть раз побывал в Алае, у того всегда сердце будет рваться к нему. Время согнет человеку спину, сединой покроет голову и потушит пламя его очей, а память об Алае останется неизменной в его сердце.

К югу от нас находится Маркан-Су, пустыня смерчей. На западе её, на южных склонах Заалайского хребта, где начинается река Сауксай, подобрали тебя, Джура, и спасли от смерти. Своей жизнью ты обязан народу, который борется за свободную жизнь. Через Маркан-Су тянется колесная дорога из города Ош к Хорогу. На востоке, в дне пути от нас, — граница. За ней большая страна Китай. Границу стерегут красноармейцы-пограничники от врагов Советской власти, а мы им здесь помогаем… Несколько лет назад, когда басмачи убивали и грабили народ, чтобы запугать его и отдать в рабство Англии, много храбрых дехкан поднялось на борьбу с басмачами, за Советскую власть. Одни дехкане воевали в рядах Красной Армии, другие организовали добровольческие отряды по борьбе с басмачами. А когда басмачей разбили, из добротрядов отобрали самых боевых, чтобы помогать пограничным войскам в тылу, в знакомых горах, позади границы. Вот мы, добротрядцы, и ловим басмачей, которых к нам теперь засылают из Китая, из Афганистана. Ловим контрабандистов — тех, кто без разрешения из Китая анашу и опий возят, а от нас скот угоняют.

Ранее обездоленные, люди труда теперь объединяются в артели, а богачи-баи хотят помешать им. Народный советский закон запрещает нанимать неимущих для обогащения имущих. Вот богачи и восстают против советских законов, против коллективных хозяйств. Они хотят убить всех тех, кто несет слово правды народу, кто ведет их к счастливой жизни.

Эту борьбу стараются использовать богачи других стран в своих интересах, чтобы захватить этот край. Но трудящийся народ этого не допустит. Да! Видят баи, что дело их плохо, и стараются убежать со всем богатством, которое они награбили у народа, в другую страну, за границу. Граница — это та черта, которая отделяет страны, понимаешь? Иногда это река, иногда вершина горы, обрыв, гряда холмов. Вдоль границы кое-где стоят столбы, называются они пограничными знаками.

Граница длинна. Кругом горы. Много секретных переходов. Поэтому весь этот район — и Алайская долина, и Маркан-Су, и дальше — объявлен особо запретным пограничным районом. Чтобы ехать сюда, надо получить особое разрешение — пропуск, и не всякого пропустят. Теперь ты увидишь и Маркан-Су, где на старинных дорогах белеют кости и где очень хорошая охота на архаров, и Алайскую долину. Только когда куда-нибудь поедешь, я тебе такую бумажку дам. А то встретишь пограничников — подумают, что ты посланец врагов, и заберут. Да…

Козубай рассказывал Джуре о городах, о домах на колесах — поезде, который возит людей, о пароходах — больших кибитках, которые плавают по воде, и о многом другом.

Беседа длилась долго. Джура был взволнован. Он многого не понимал, но старое представление о мире рушилось.

III

Ночью Козубай проснулся от криков. Он выбежал во двор с револьвером в руках:

— Что за тревога?

Он окликнул сторожевого, но на башне никого не было. Сторожевой Шараф, связанный по рукам и ногам, катался по плоской земляной крыше. Козубай подошел к нему.

— Джура пришел и кричал, чтобы я отдал ему винтовку… Я не давал, боролся… Он сильный, как медведь. Винтовку взял и руку мне сломал, а сам убежал, — со стоном говорил Шараф. Козубай развязал его и выстрелил вверх.

Отряд собрался по сигналу тревоги. Защелкали затворы. Вскоре несколько человек поскакали ловить Джуру. — Напрасно мы лечили Джуру, — сказал Козубай сердито. — Он ночью обезоружил Шарафа, сломал ему руку и сбежал. — Да ведь он спит у себя в кибитке, — сказал лекарь, осматривая руку Шарафа, — а рука у Шарафа цела. Козубай быстро пошел к Джуре. Он распахнул дверь и удивленно остановился на пороге: Джура спокойно спал, положив голову на винтовку. Козубай разбудил его и потребовал объяснения. — Ты сам мне сказал, — волнуясь, говорил Джура, — что винтовка Чиря теперь моя… Я ночью очень соскучился по ней и пошел к тебе, чтобы взять. Сторожевой кричит: «Кто ходит?» Я влез к нему, смотрю: у него в руках моя винтовка. «Отдай», — говорю, а он не отдает. Ну, я её и взял…

— А зачем ты его связал, да ещё и руку вывихнул? — Я только взял его за руку…

— Слушай, Джура, — спокойно сказал Козубай, — у нас все общее, и ты теперь тоже хозяин наших лошадей, овец, патронов. Но оружия у нас не хватает, и сторожевому выдается дежурная винтовка. Когда придет твоя очередь, ты тоже её получишь. — И, не сдержавшись, Козубай сердито закричал: — Ты должен был меня спросить, а не самовольничать! За самовольство у нас наказывают. Такой у нас закон. Да! Увидишь непорядок — тащи виновных ко мне. Понял? Эх, ты!

— Понял, — ответил Джура.

— Винтовки своей никому не отдавай. Патроны береги: помни, что их мало. Каждый патрон — один басмач.

Все это было сказано так строго, что Джура невольно встал с кошмы.

— На первый раз я тебя прощаю. — И Козубай, положив руку на плечо Джуры, взглянул ему в глаза. — Дикий ты… Вернувшись в свою кибитку, Козубай вызвал Ахмеда и сказал: — Что бы ни случилось, молодого охотника Джуру без моего приказа не трогать.

Прошло ещё несколько дней. Джура не расставался с винтовкой и даже за обедом держал её на коленях. Целый день он её чистил, разбирал и собирал, целился в камни, птиц, горы, но не стрелял. Воспитанный в горах, где дорого ценится каждый заряд, он и мысли не допускал, что можно стрелять так, просто в камень. Держался он все ещё замкнуто и джигитов избегал. Шараф, оправдывая свой страх перед Джурой, чтобы избавиться от насмешек джигитов, рассказывал, что Джура немного сумасшедший, что он злой и может так, ни за что убить. Старые джигиты смеялись над Шарафом, и вновь принятые в отряд поглядывали на Джуру недружелюбно и подозрительно, а Джура думал, что добротрядцы до сих пор его сторонятся, потому что считают его недостойным себя. Это оскорбляло Джуру. Он искал подходящего случая показать себя и заслужить одобрение.

Однажды Джура притащил во двор крепости за шиворот двух молодых добротрядцев.

— В чем дело? — сердито спросил Козубай, когда Джура швырнул обоих джигитов на землю, к его ногам.

Джура снял винтовку, болтавшуюся на ремне у него на шее, и ткнул дулом в сидевшего джигита:

— Эти синие ослы стреляли в камень. Они хуже басмачей. Ты сам говорил: «Патроны беречь надо. Один патрон — один басмач». Еще ты говорил: «Не трогай виновных, а приводи ко мне». Вот я и привел. Джура стоял, гордо подняв голову.

Козубай пытливо посмотрел на него и спросил: — Скажи, Джура, когда ты был мальчиком, ты учился убивать камнями птиц?

— Учился и убивал.

— А они, — и Козубай показал на джигитов, — они не охотники, а пастухи: они никогда не стреляли из карамультука. Понимаешь? Джура понял, что он опять сделал промах, и рассердился. — Я на охоте одной пулей двух козлов убивал, — заволновался он, — а они в одну минуту пять патронов испортили! — Пусть он сам попадет в камень на шестьсот шагов! Пусть попадет! — кричали обиженные джигиты.

— Попадешь в тот камень? — И Козубай показал на камень, белевший на горе.

Джигиты недружелюбно смотрели на Джуру. Он взял винтовку, быстро прицелился и выстрелил. От камня пошел дымок: это полетели осколки.

— Хорошо, — сказал Козубай и показал на орла, парящего высоко в небе.

Джура снова прицелился и выстрелил. Орел покачнулся и начал падать, взмахивая одним крылом: второе было у него перебито. Джура с презрением посмотрел на джигитов. Он увидел в их глазах изумление.

— Продолжайте стрелять, — сказал Козубай и увел с собой Джуру. — Дикий ты. Как тебя только в отряд брать, не знаю. Подумаю.

— Думай, — буркнул Джура.

После этого случая Таг, восхищенный меткостью Джуры, ходил за ним по пятам и выполнял все его приказания. Даже бегал в кишлак и хвастал, что он друг самого меткого стрелка в отряде. Джура окончательно выздоровел. Рана затянулась, и лихорадка перестала его трясти. Выздоравливая, он не лежал, а слонялся по кибиткам. Каждый день Джура доставлял Козубаю новое беспокойство. Джура ходил следом за Козубаем и все время расспрашивал о различных системах винтовок и револьверов. Однажды он пришел к нему поздно вечером и спросил:

— Вот Ахмед говорит, есть большая, тысячезарядка. Правда? Козубай хотел спать, рассердился, но ответил: — Это пулемет. Он может выстрелить не тысячу, а сто тысяч пуль.

Джура побежал к Ахмеду, который к этому времени уже спал, и разбудил его:

— Эй, Ахмед, проснись, что я тебе скажу: не тысячу пуль, а сто тысяч пуль тысячезарядка посылает!

— Хорошо, — ответил Ахмед и перевернулся на другой бок. — А револьверы стозарядные есть?

Ахмед этого не знал, но, чтобы Джура отвязался, сказал: — Есть, есть, ты у Мусы спроси, — и завернулся с головой в халат.

Джура пошел к Мусе. Муса долго не хотел просыпаться, а проснувшись, выругался.

— Ты бешеный! — сказал он Джуре. — Зачем ночью бегаешь, народ беспокоишь? Не все ли тебе равно, какое есть на свете оружие? Ведь у тебя только винтовка.

Джура, сокрушенно вздыхая, пошел спать.

Бойцы вначале удивлялись его вопросам, но, узнав от Козубая, что Джура никогда не видел других людей, кроме жителей своего кишлака, перестали удивляться. Они рассказывали ему о русских, о жизни узбеков, таджиков. Говорили о прежней власти эмира, о дехканской власти, но Джура спрашивал их о кибитках, плывущих по воде, о людях, летающих на железных кондорах, о тенях живых людей, которые можно увидеть на белой стене в темной комнате, и о других таинственных вещах, про которые многие джигиты ничего не знали. Доложили Козубаю.

Козубай вызвал Джуру к себе и спросил, откуда он слышал обо всем этом. Джура рассказал о чародействе, которое ему показал Каип — хозяин зверей в верховьях Сауксая, и о том, что говорил аксакал в кишлаке…

Козубай молча выслушал его и сказал:

— Правильно. Ты видел воду, кишлаки на берегу, базар. Никакого бога гор нет, арвахов нет. Это просто закым[36] в горах. Это часто бывает в пустыне. Видал пустыню? Нет? Это когда едешь десять дней, а кругом один песок или камень и нет воды. Понял?

Джура не понимал Козубая, поэтому не верил и стыдился смотреть ему в глаза.

Козубай понял это и вызвал Ахмеда.

— Ахмед, ты бывалый и много видел и слышал. Расскажи Джуре о большом городе Ташкенте, о пароходах на Амударье, об аэропланах. — Хорошо, — ответил Ахмед. — Пойдем.

Они ушли в кузню, и Ахмед, искусный мастер, исправляя испорченное оружие, рассказывал Джуре о большом городе Ташкенте, об Амударье, о двигающихся без лошадей повозках, в которых ездят люди, и о том, как баи крали у дехкан воду. О многом узнал Джура впервые. Проговорили они до поздней ночи.

В крепости было два места, где всегда можно было застать Джуру: у Ахмеда в кузне, где он помогал ему, или в конюшне. В отряде лошадей для всех не хватало. Некоторым приходилось ездить на верблюдах или на яках. Джура осмелел и пристал к Козубаю с просьбой дать ему лошадь. Пусть это будет самая плохая, он и на это согласен.

— Откуда я тебе её возьму? Ведь ты, наверно, и ездить не умеешь.

— Умею. Я с детства ездил на быстрых яках.

Иметь коня стало пределом мечтаний Джуры. Тоскующий и хмурый, он ходил возле коновязи и жадными глазами выбирал лучшего коня. Иногда даже думал о том, что хорошо бы захватить коня силой и умчаться в родные горы.

«А дальше?» Этот вопрос, заданный самому себе, охлаждал его пыл.

Каждый день Джура предлагал свою помощь джигитам, чтобы они разрешали ему чистить и поить их лошадей, но джигиты не соглашались. Каждый ухаживал за своим конем и не имел права поручать это другому.

Это ещё больше распаляло желание Джуры иметь коня. Единственный человек, не только сочувствовавший Джуре, но и дававший ему ездить на лошади, был старый Джалиль, ординарец Козубая, который ухаживал за обеими лошадьми начальника. Джалиль-большой был и поваром и ординарцем и считался признанным манасчи добротряда.

Однажды, услышав, как Джалиль поет о коне, Джура попросил его повторить песню и теперь всегда просил об этом, если только тот не был занят.

Так было и в этот день.

Козубай уехал к пограничникам, а Джалиль, сидя возле коновязи, помещенной за крепостью, чинил седло. Джура подошел к нему и сел рядом. Старика не надо было просить. Он ласково закивал головой, положил седло на землю и начал:

Нет, послушай меня, Манас,
Восхвалю я коня сейчас.
Если в дальний пойти поход,
Он батыра не подведет,
По крутизнам летя, как стрела,
Не сбросит всадника из седла,
По перевалам сыпучим летя,
В горы, навстречу тучам летя,
Никогда не скинет тебя,
Наземь не опрокинет тебя!
Высок его спины подъем.
Истинной мудрости много в нем.
Сорок дней скачи на нем,
По долинам бесплодным скачи,
И в снаряженье скачи на нем,
Сквозь удушливую вонь
Дымных сражений скачи на нем, —
Жаждой томиться не будет конь,
Копыта не треснут у него,
Шестимесячной ездой
Не истощить такого коня!
Настоящий карабаир!
Все повадки его умны:
Если пустишь его в табуны,
Если сделаешь вожаком, —
Не поведет неверным путем
Угнанные табуны.
Это — вихрем летающий конь,
Это — хитрости знающий конь,
Врагам не попадающий в плен,
И зовут его Карт-Курен!
Выпроси мне дорогого коня!
Если не дашь мне такого коня,
Грусть никогда не покинет меня!

IV

Джалиль ушел, а Джура долго сидел неподвижный, тоскуя о коне-мечте. Он смотрел вдаль невидящим взором. Вдруг удар по плечу вернул его к действительности. Сзади стоял улыбающийся Шараф. — Видал, какого карабаира у басмачей отбили? Змей! Никому не дается. Видно, быть ему без хозяина.

— Где он? — воскликнул Джура.

— Во дворе крепости.

Джура, оставив далеко позади Шарафа, побежал туда. Он увидел привязанного к столбу высокого рыжего жеребца. Кругом стояли джигиты. Такого коня Джура ещё не видел. Конь был редкой золотистой масти, с пышной гривой и длинным хвостом. Сквозь тонкую кожу проступали жилки. Стройные, точно выточенные ноги ни минуты не стояли на месте. Огненные косящие глаза и раздувающиеся ноздри говорили о бешеном нраве. Жеребец дрожал, кружил возле столба и норовил укусить всякого, кто к нему приближался. — К хозяину приучен. Чужому сразу не сесть, — раздавались голоса.

Именно о таком скакуне мечтал Джура, вспоминая строфы из «Манаса»:

Если в дальний пойти поход,
Он батыра не подведет,
По крутизнам летя, как стрела,
Не сбросит всадника из седла…

И вот этот конь перед ним. Конь, который ещё не имеет хозяина.

— Я сяду! — взволнованно сказал Джура.

Все расступились, давая ему дорогу.

Но это было легче сказать, чем сделать. Совместными усилиями четырех человек коня удалось подвести к кибитке, и Джура прыгнул с крыши в седло. Конь захрапел, стал на дыбы и помчался бешеным галопом. Камни летели из-под копыт. Он бил задом, становился на дыбы, стремясь сбросить седока.

Все с восхищением смотрели на эту бешеную скачку. Джура как бы прирос к коню и пытался сдержать его, но жеребец не слушался повода и скакал не прямо, а все время забирал боком вправо, к обрыву за холмами.

У обрыва он сделал несколько поворотов на месте и опрокинулся на спину. Только лопнувшая подпруга спасла Джуру: вместе с седлом он отлетел в сторону.

Скатившись с невысокого обрыва, Джура вскочил на ноги и, не оглядываясь, пошел в сторону от крепости. Он не смог усидеть на жеребце! Позор!!! Теперь все над ним будут смеяться. Что другим до того, что раньше он ездил верхом только на кутасах, а на лошадь сел только в крепости!

Конь отбежал в сторону и остановился, жадно пощипывая траву, зеленевшую под обрывом.

Джура подошел к нему, но конь стремительно отскочил. Юноша влез на пригорок. Невдалеке виднелись круглые войлочные юрты киргизов-кочевников. Около юрт были привязаны лошади. Джуре нужен был быстроногий конь, чтобы поймать своего, и он направился к юртам.

Из юрт высыпали ребятишки, вышли женщины. Опережая остальных, навстречу Джуре вышел пожилой киргиз. Он сказал: — Джура, ты великий охотник и прекрасный наездник. Тебе нужно поймать коня — для этого возьми мою лошадь.

Джуре было некогда удивляться доброте постороннего человека. Он был обеспокоен тем, что конь мог убежать в горы. Джура и незнакомый доброжелатель сели на лошадей. Они подъехали к Рыжему и без особого труда заарканили его. Джура захватил седло с лопнувшей подпругой. Рыжего они вели на арканах, удерживая его справа и слева.

Джура ехал веселый, преисполненный чувства самой живейшей благодарности к этому доброму и благородному человеку. — Как тебя благодарить? — спросил Джура. — Я даже не знаю твоего имени.

— Мое имя Артабек, я из рода Хадырша, как и ты, Джура, и я помог тебе, как помогают друг другу охотники. Сам был молодым, люблю хорошее оружие и резвых скакунов. Душу отдам за них! — Ты совсем как я! — обрадовался Джура.

— А ты шия или суни? — спросил его худощавый. Джура замялся. Он и сам хорошо не знал, принадлежит ли он к мусульманам шиитского толка или к сунитам. В горах они больше верили в джиннов, арвахов и других духов и совсем не разбирались в различных толкованиях магометанской веры, поделивших всех верующих на несколько враждующих лагерей.

Худощавый заметил смущение юноши, сразу стал серьезным и негромко сказал тоном вопроса:

— Люби свою веру, но не осуждай другие?

Джура недоуменно посмотрел на него и ответил: — Я простой человек и не знаю, каких слов ты ждешь от меня. Меньше слов, больше дела — так сказал Козубай. И ещё он сказал, что не надо бормотать молитвы и всякие там святые изречения, чтобы попасть в рай после смерти. Ничего такого нет. В небе только тучи, дождь, гром, снег, мороз и ветер. А надо вместо слов засучив рукава самим строить райскую жизнь здесь, на земле. Если мы все разом возьмемся за это, то сделаем скорее. Потому что, как сказал Козубай, от хвороста, собранного сообща, пламя костра будет выше. — Ты бесконечно прав! — горячо откликнулся Артабек. — Настоящий человек не должен быть ни шия, ни суни, ни христианин, ни огнепоклонник, ни буддист. Он не должен верить ни в какую чертовщину: ни в джиннов, ни в арвахов.

— Ты говоришь слова Козубая, — сказал Джура, — ты мудр так же, как он.

— Будет ли рай или ад на земле — зависит от человека, — продолжал Артабек, сидя боком на седле и небрежно играя камчой. — Если человек захочет найти мудрого старца — пира — и будет следовать его советам, он превратит всю свою жизнь в райские наслаждения. А не сумеет стать пасомым мудреца, что ж, этот несчастный будет метаться и грызть собственную лапу, как волк, попавший в капкан, испытывая при этом адские мучения от собственного бессилия. Счастье, если мечущийся сумеет найти такого мудрого старца!

— А Козубай! Я не встречал человека мудрее.

— О, Козубай — великий человек! У него ум мудреца, язык белой священной змеи, а хитрость льва. Я очень уважаю его. Но скажи: если ты хочешь познать истину, зачем же сразу делать себе идола?… Тут Артабек заметил, как потемнел Джура, наливаясь гневом, и быстро закончил:

— Ибо сам Козубай против того, чтобы его считали идолом. Он слишком умен для этого. А слышал ли ты о всеобщем разуме — «акликуль»?

— Нет, не слышал. О, какой большой мир и как много в нем мыслей! — воскликнул Джура. — И как много я ещё узнаю и увижу! Здесь жизнь как джир — сказка, полная неожиданностей… Я уже соскучился сидеть в крепости. Я здоров, я совсем здоров, а если грудь ещё болит, ну и пусть болит. Напиться бы свежей крови киика, и вся моя сила вернулась бы. Да разве поедешь на охоту без коня?… А Рыжий, смотри, какой он стал тихий…

Артабек и Джура ехали шагом и много говорили. В речах Артабека Джура понимал не все, но старался этого не показать. Он был очень горд тем, что последнее время важные и уважаемые люди уделяют ему, Джуре, столько времени, занимаясь им. Джура запоминал все сказанное Артабеком, собираясь потом во всем разобраться. Они подъехали к юрте. Спешились. Рыжего привязали в стороне к железному колу. Джура потрепал Рыжего по шее. Конь поднял голову и принял это спокойно. Но когда юноша ладонью провел по спине, Рыжий рванулся в сторону и задрожал.

— Оводы ему спину с левой стороны накусали, — сказал Джура, показывая окровавленную ладонь.

Артабек осмотрел седло и, схватив Джуру за палец, нажал им на внутреннюю сторону седла. Джура почувствовал острие и отдернул руку.

— Гвоздь! — сказал Артабек. — Кто-то хотел, чтобы конь убил тебя до смерти, и вставил в седло гвоздь.

Почти новый, незаржавленный гвоздь лежал на ладони Джуры. Таких в кузнице Ахмеда он видел целый ящик.

— Я знаю, — крикнул Джура, — это Ахмед! Как я ошибался! Сейчас поеду!

Артабек схватил Джуру за рукав:

— Стой! А может быть, это не Ахмед сам по себе, а кто-то другой приказал ему это сделать.

— Кто? — сразу насторожился Джура.

— Я этого не знаю, может быть, это просто способ отбить у тебя охоту ездить верхом. Ты просил у кого-нибудь коня? — Просил. У Козубая.

— Неужели он так не доверяет тебе, что решился таким способом отвадить тебя от езды? Нет, нет, не думаю! Этого быть не может! Ты ошибаешься! Он обещал тебе дать! Ты забыл! Это уму непостижимо! Отведи Рыжего в крепость, и я придумаю способ достать тебе коня. Мы поедем в одно место… Но чтобы тебя не остановили другие, узнай секретное слово — пароль. Приезжай ко мне, я тебя научу многому. — А мне можно взять винтовку?

— Конечно… Только скажи, что идешь на охоту. С помощью Артабека Джура оседлал Рыжего. Джура убедился, что конь стал необыкновенно смирным и позволял подгонять себя камчой. Еще по дороге в крепость Джура встретил членов отряда, обеспокоенных его отсутствием. Остальные ожидали его на крыше крепости. Возгласы приветствий, дружеские объятия так обрадовали Джуру, что у него пропало всякое желание мстить Ахмеду. Он показал Ахмеду гвоздь и сказал, что не сердится на него за эту злую шутку. Гвоздь он отшвырнул в сторону, но Ахмед тотчас разыскал его, взял седло и унес все это в свою кибитку. Ахмед начал расспрашивать бойцов, кто уговаривал Джуру сесть на коня, и ему указали на Шарафа. Помня слова Козубая о том, что за Шарафом нужно незаметно следить, Ахмед промолчал, хотя ему и хотелось указать Джуре истинного виновника происшествия. Через несколько минут Джура, узнав пароль, направился в сторону юрт. Рядом бежал Тэке. Дежурному Джура сказал, что думает поохотиться. Джура спешил. Желание получить коня убыстряло его шаги. Он боялся, что его хватятся в крепости и не пустят за её пределы.

V

За несколько часов перед этим на осеннее становище кочевых киргизов, расположенное неподалеку от крепости, приехал всадник. Это был маленький, сухонький старичок с хитрыми, юркими глазками. Он спросил, где живет Садык, всеми уважаемый мудрый человек, и, подъехав к его юрте, слез с лошади. Никто не вышел его встречать. Два комсомольца, стоявшие поблизости и узнавшие в приезжем аксакала рода кипчак — Юсуфа, демонстративно повернулись к нему спиной. Это не смутило приезжего. Он сам откинул полог и вошел в юрту.

Рослый сутулый Садык не встал ему навстречу. Его темные ввалившиеся глаза с ненавистью смотрели на приехавшего, а лицо покраснело от гнева. Он сделал вид, что не замечает протянутой Юсуфом руки, и тот опустился на корточки возле очага. Он кивнул хозяину юрты на двух женщин, и Садык приказал им удалиться. Юсуф придвинулся к Садыку и зашептал ему на ухо. Они долго говорили шепотом. Голоса их стали громче, и наконец Садык сказал: — Оставь свои мудрствования, пир, я слишком стар, чтобы менять веру. И неужели ты думаешь, что я поверю в то, что человек, учившийся в Лондоне, а теперь кутящий в Бомбее, являлся живым богом, о котором ты говоришь так: «Он — тот, в котором живет полная всяких побед и достижений душа всех прежних пророков и Алия»?

Я читал вашу книгу «Маулоно-Шо-Низоро», слыхал я и об откровениях Сеид-Ата-Идн-И-Шах-Мансура. Знаю я и «Путевой припас странствующих» Насыр-И-Хосрава. К чему ты мутишь мой ум разговором о каких-то буквах и числах? К чему ты говоришь мне о истине Махди? Не вам ли, исмаилитам, ваш Ага-хан приказал хранить тайну учения и вводить в заблуждение непосвященных, чуждых секте! Скажи мне прямо: чего ты от меня хочешь? Не знаю, как величать тебя, какой ты степени исмаилитский начальник. Говорят, ты уже поднялся с седьмой степени на четвертую и стал Дайями, помощником Ага-хана и «дверями к нему». Говори!

— Кто сказал тебе это? Кто? — Не ожидавший такой осведомленности, пир схватил Садыка за руку.

— Мне старуха на бараньей лопатке нагадала, — насмешливо, ни секунды не задумываясь, ответил Садык.

— Пусть так! Но будь осторожен! Не поднимай руку и слово на исмаилитов…

— Вы страшные люди с вашей тайной верой, подтачивающей чужую душу, но я не боюсь вас. Кому грозишь ты? Бывшему пастуху, у которого погибло три сына. У одного вы украли душу, сделали его исмаилитом и заставили умереть за Ага-хана. А два моих героя были убиты, когда сражались против басмачей. Не все исмаилиты враги Советской власти, но моего сына вы сделали таким. Я не хочу войны. Понял? Чего хочешь ты от меня, старик? Да говори же прямо! — Садык, ты слишком много знаешь, и мы можем освободить тебя от твоего ранящего языка…

— Чего ты хочешь, собака?

— Я хочу, чтобы ты запретил молодым записываться в комсомол. Я хочу, чтобы они не смущали других, моясь мылом или чистя зубы зубными щетками… Если они не прекратят это, от этого может быть оспа. Понял? Я хочу, чтобы твои комсомольцы не вмешивались в семейные и родовые дела других киргизов. Ведь только недавно твои комсомольцы напали на джигитов Тагая — трех убили, одного отвезли Козубаю. Пойми, старик, комсомольцы тянут народ в другую сторону. А нам, старым людям, все это грозит бедой. Наконец, я требую, чтобы твой комсомолец, поступивший проводником к русскому Ивашко, который разыскивает золото в горах, не наговаривал на моих людей, тоже работающих у Ивашко.

— Не думаешь ли ты, что я насильно заставляю записываться молодежь в комсомол? Молодежь разбирается сама, с кем ей по пути. — Ты поощряешь молодежь, я знаю. Даже у тебя в кибитке вот лежит мыло… Зубная щетка.

— Ну и что же?

— Значит, зараза проникла даже в твою кибитку. А если мусульманин берет в рот свиное, он оскверняет веру. Щетки — зараза…

— Зачем же тогда русским заражать самих себя? Ведь и они пользуются мылом и щеткой! И почему ты думаешь, что я выполню все твои требования, а не пойду рассказать обо всем этом Козубаю? — Я надеюсь, что мой бывший пастух, оставшийся моим должником до сих пор, брат басмача из отряда Маддамин-бека… — Моего двоюродного брата, — прервал Юсуфа Садык, — давно простила Советская власть…

— …не пойдет к Козубаю, — продолжал Юсуф. — Да и что ты скажешь ему? Укажешь на меня? Я скажу, что ничего не говорил и не видел тебя. На что ты, собственно, будешь жаловаться? — Вот не ожидал, что ты вспомнишь мой «долг»! Дать каракулевую шкурку на шапку и потом каждый год насчитывать штраф по овце!.. Ты многого захотел, Азим!

— Почему Азим?

— Потом что ты пир Юсуф, но говорят, что ты же и курбаши Азим… Не хватайся за нож! Ведь о тебе тоже кое-что известно. Пир Юсуф концом матерчатого пояса вытер пот с лица. — Все это ложь! — сказал он. — Если бы это было так, меня бы давно арестовали.

— Все впереди, — уклончиво ответил Садык.

Полог в юрту приоткрылся, и просунулась голова Артабека. — Юсуф, — сказал он, — молодой охотник Джура ждет дальнейших указаний у меня в кибитке.

VI

Артабек, возвращаясь в свою кибитку, ехал стремя в стремя со своим пиром Юсуфом и, гордясь своим необычайным успехом, рассказал о Джуре. Он считал, что ему удалось завербовать в лагерь исмаилитов Джуру. Он решил окончательное обращение Джуры отложить на завтра, а сегодня воспользоваться его присутствием и перегнать контрабандой скот в Китай.

— Джура в отряде Козубая; это все знают, никто ничего не заподозрит.

Юсуф, соглашаясь, кивал головой и ехал, погруженный в думы. Он получил приказ имама Балбака склонить весьма влиятельного советского работника Садыка на сторону исмаилитов, но из этого ничего не получалось.

Подъезжая к юртам, Артабек остановил лошадь спутника и сказал:

— Значит, помните, уважаемый: все баи, которые собираются угонять скот за границу, — мои родственники. Джура горяч, как огонь, и поспешен в решениях. С ним надо вести себя очень осторожно.

Юсуф сердито ударил свою лошадь нагайкой и поскакал к юрте. — Фирман надо передать, — сказал он.

— Будет исполнено, — ответил Артабек. — Сам повезу!.. Это мой старший брат Юсуф, очень большой человек, кандидат партии, председатель Совета, — сказал Артабек, открывая полог юрты для гостя.

Джура протянул для пожатия две руки, но почтительно пожал протянутый ему палец.

— Есть большой разговор, — сказал Юсуф. — Сейчас перейдем на новое пастбище. Проводи нас, поговорим по дороге. Мы дадим тебе лошадь.

Несмотря на радость, наполнявшую его сердце, Джура нахмурился. Ему не понравилось, что председатель подал ему палец и говорит заносчиво и высокомерно. Кроме того, ему показался странным ночной перегон скота. Артабек снова придержал полог для высокого гостя, но Джура вышел первым, и раздосадованный Артабек выругал его про себя неучем.

Они сели на лошадей.

— А юрты? — спросил Джура.

— Их привезут вслед за нами, — ответил Артабек. — Сначала погоним скот.

Была темная ночь. Пастухи гнали стадо на восток. Не было слышно привычного звона колокольчиков, и это удивило Джуру, но он молчал. Не успели они завернуть за холмы, как впереди послышался топот и крики людей. Стадо остановилось.

— Вперед! — сказал Артабек.

Они подъехали к спорящим. Юсуфа почему-то рядом с Джурой не оказалось.

— Кто здесь? Что надо? — сердито, но не слишком громко закричал Артабек. — Здесь Джура из добротряда Козубая командует этим делом. Кто ему мешает?

Встречные всадники подъехали ближе.

— Ты здесь, Джура? — раздался удивленный голос. — Я, — ответил Джура, узнав первого всадника. — Чего ты, Уразалиев?

— Так!.. Смотрим… Что-то сегодня ночью много скота гонят… — Меняют пастбище, — сказал Джура.

— Ночью? — удивился Уразалиев. — Если бы не ты, Джура… — Нечего, нечего болтать, как бабы! — крикнул Артабек. — Дело есть. Гони! — И, схватив лошадь Джуры за повод, Артабек двинулся дальше.

Вскоре к ним присоединился Юсуф. Он говорил с Артабеком на непонятном для Джуры языке. Джура чувствовал по тону Артабека, что тот сердится и чего-то боится; это опять неприятно удивило Джуру. — Скажи, Артабек, — спросил он, — что ты хотел сказать словами: «Джура командует этим делом»?

— Тебя все уважают, и твое слово свято. А если встретим джигитов Козубая, я опять так же скажу, чтобы овец не задержали. — А разве Козубай запрещает гнать скот ночью? — спросил Джура, останавливая коня, и не услышал ответа. — Ну, а если да, то что ты сделаешь? — помолчав, спросил Артабек.

— Ты ещё спрашиваешь! — укоризненно сказал Джура. — Разве слово твоего друга Козубая не закон для всех?

— Ты узнал секретное слово? — спросил молчавший до этого Юсуф.

— Узнал, — ответил Джура.

— Какое?

— Козубай запретил говорить пароль всем, кроме джигитов, которые отъезжают из крепости на операцию. -Эти новые для него слова Джура произносил с явным удовольствием. — А кто любопытствует насчет этого слова, те двуликие люди. Ты зачем выспрашиваешь у меня секретное слово?

Джура остановил коня. Чувство неприязни к Юсуфу возрастало. — Я приобщен к этой тайне, — сказал Юсуф спокойно. — А спрашивал тебя, чтобы проверить, крепок ли ты на язык. Джуре стало стыдно за свое ребячество, и он молча двинулся дальше.

Весь этот ночной переход был вовсе не так интересен, как предполагал Джура, и если бы не конь…

Тэке, успевший подраться с пастушескими собаками, бежал рядом. Изредка он в охотничьем азарте бросался на крайнюю овцу, и тогда все стадо шумно устремлялось вперед, но крики пастухов немедленно пресекали панику.

Пыль щекотала в носу. Морозило. Ехали довольно долго. Всадники остановились у темневшей перед ними юрты. Спешились. — Джура, — торжественно сказал Артабек, — я и мой старший брат Юсуф дарим тебе серого коня, на котором ты ехал. Твои доброжелатели, Козубай и другие, отказали тебе в лошади, а нам для друга и лошади не жалко. Вот какие мы, исмаилиты, для исмаилита. Я хочу сказать — для тех, кто умеет быть мужчиной, — добавил Артабек, уловив недоуменное движение Джуры. — Зайдем в юрту, отдохнем, а завтра мы устроим той и будем отдыхать много дней, наслаждаясь жизнью.

Джура вошел в кибитку. В ней было много народу. Мужчины сидели на кошмах, полулежали на подушках и спали у стен. Вид у всех был усталый и сердитый.

При виде Юсуфа раздались радостные восклицания. Все стали протягивать руку для пожатия.

— Уважаемые, — сказал Артабек, — я хочу вам сказать: если кто найдет шерстяные коричневые одеяла, не трогайте их… — Мы уже знаем! — закричали присутствующие. — А вы пригнали? — Пригнали, — ответил Артабек.

— И как это вас проклятые головорезы Козубая не поймали со скотом? — сказал пожилой толстый мужчина, от которого пахло сырыми кожами.

В то же мгновение Джура впился руками в его шею, поднял его в воздух и вышвырнул за полог.

Несколько рук схватили Джуру, но Артабек крикнул: — Бросьте! Это наш! Это Джура, спаситель. Он помог нам с овцами.

Джуру отпустили.

— Этот старик пошутил, говоря о головорезах Козубая, он не думал тебя обидеть, — сказал Артабек. — Пошутил, понимаешь? — В кибитке, где оскорбляют моих друзей, я не останусь! — сердито сказал Джура.

— Моя вина, — поспешно сказал хозяин юрты, угодливо хихикая. — Завтра днем ты получишь искупление моей вины. Наган хочешь? — Давай сейчас!

— Сейчас нет! А завтра будет…

— Давай сейчас! — настойчиво повторил Джура. — Ну, понимаешь, он ещё у хозяина — русского Ивашко. Мои люди в его отряде. Они завтра должны убрать его и…

Хозяин невольно вскрикнул.

Джура заметил, что Артабек наступил на ногу хозяину. Джура внезапно как бы весь застыл. Лицо его приняло безразличное выражение, но ноздри трепетали.

Внесли котел вареного мяса, и все сели вокруг. — Я не буду есть, — сказал Джура.

— Ешь. Жирная баранина, — настаивал Артабек. — В этой кибитке я есть не буду, — громко сказал Джура. — А как же ты отречешься от своей прежней веры отцов, дедов и близких, если твое непослушание уже сейчас вредит тебе в глазах твоих друзей, которые не допустят тебя стать мюридом?[37]

— Мюридом? — вскричал Джура. Он вдруг вспомнил это слово из легенды, которую рассказывала ему мать, о незнакомце, появившемся много лет назад в их кишлаке и грозившем своими мюридами. — Я и не собираюсь стать мюридом!

Он и раньше подозревал что-то неладное, а теперь окончательно понял, что это враги.

— Так-то ты, Артабек, подготовил его? — зловещим шепотом спросил Юсуф.

— Вы кто? Баи? — вдруг спросил Джура.

— Мы прежде всего исмаилиты, значит — твои друзья, из рук которых ты получил лошадь.

Услышав это, Джура безмолвно направился к выходу. Рука с ножом поднялась за его спиной, но Юсуф приложил палец к губам.

— Пусть уезжает, — сказал он, когда полог, опустившийся за ушедшим, перестал шевелиться. — До утра не будет здесь ни нас, ни скота, а серая лошадь, украденная у русской экспедиции Ивашко, плохая находка для джигита Козубая!

 i_001

Anuncios