ДЖЕЗ-ТЫРМАК

Часть вторая

ДЖЕЗ-ТЫРМАК

I

— «Зима приближается, волоча свой меч», — запел однажды Кучак.

С деревьев осыпались пожелтевшие листья.

Вскоре из нависших над горами туч пушистыми хлопьями пошел снег. Потом немного потеплело, и он растаял.

Под вечер, когда Джура принес с охоты двух козлов, Кучак, развешивавший вяленое мясо, рассердился:

— Я не могу больше есть грубую козлятину! Где улары? Я хочу есть их нежное мясо. Оно предохраняет от оспы. Ты приносишь мало уларов. Я не буду больше рассказывать тебе сказки, если ты не принесешь уларов.

Джура молча вынул нож и, разделав тушу, достал печень. Тэке, облизываясь, сидел рядом.

— Эх, вкусная печенка, с жиром! — сказал Джура Кучаку. — Но если ты не хочешь рассказывать мне сказки, я брошу печенку Тэке. Он немедленно исполнил свою угрозу.

Кучак кинулся за брошенной печенкой, но не успел её вырвать у Тэке: пес укусил его за руку.

Кучак разозлился. Он схватил палку, которой мешал в костре угли, и замахнулся ею на собаку, а Тэке, схватив печенку, убежал. Кучак погнался было за псом, но вернулся, запыхавшийся, потный и огорченный.

Джура смеялся и дразнил его:

— Зимой ты был тощ и молчалив. А теперь почему-то много болтаешь. Даже мясо кииков стало для тебя грубым. А ведь ты потолстел от него. Почему ты не снимаешь шкуры с кииков? Ведь это твоя работа, а не моя. За это я дарил тебе печенку. Но тебе все мало… Вторую печенку я, пожалуй, тоже отдам Тэке. Кучак отрицательно потряс головой и вынул нож. Он снял шкуру со второго киика и бережно выпустил кровь в маленький казанок, приговаривая:

— Не киргизский ли обычай есть поджаренную кровь?… Джура принес из рощи двух уларов и бросил их Кучаку на колени со словами:

— На, ешь! Я пошутил.

Кучак зачмокал от удовольствия и нежно погладил огромных жирных птиц по серым перьям.

— Ты попал им в голову! — восторгался он. — Джура, ты великий охотник!

Джура был польщен. Он считал, что только охотники — настоящие мужчины, а кто не охотник — тот жалкий и ничтожный человек. Кучак славился в кишлаке своим мастерством заготовлять впрок мясо, но аксакал особенно ценил его за уменье хорошо приготовлять уларов. Щепки весело трещали в костре. Кучак варил настойку из трав. Прищурив узкие, маленькие глаза, он хитро спросил Джуру: — Знаешь ли ты, где наше счастье?

Джура вопросительно посмотрел на него.

— В нашем животе, — сказал серьезно Кучак. — Самая хорошая жизнь, когда ешь много жирного мяса и много спишь. Хорошо пить по утрам айран,[22] холодный и свежий. После него настоящий человек может целую овцу съесть… Вот ты, Джура, батыр и хоть много ешь, но вкуса в пище не понимаешь. Ты ещё молодой, не настоящий батыр. Был один знаменитый батыр, так он сразу две овцы съедал и после этого спал подряд трое суток…

Улары долго кипели в настойке из душистых трав. Когда мясо сварилось, Кучак отделил кости от мяса и выбросил их. Он размял круглой палкой разваренное мясо и положил туда большой кусок топленого жира. Жир таял, испуская приятный запах. Взяв очищенный желудок киика, Кучак переложил в него варево, уминая палкой. Получилась плотная, жирная колбаса.

— Пусть остынет, — с нежностью сказал он, старательно облизал мешалку и понес колбасу из пещеры, чтобы зарыть её в снег. Тэке побежал впереди, поминутно останавливаясь. — Назад! — крикнул Джура, и Тэке медленно и неохотно возвратился.

II

Стемнело. Дрова слегка потрескивали, выбрасывая снопы искр. Кучак возвратился веселый.

— Скоро будем есть, — сказал он, усаживаясь на корточки.

— Расскажи сказку, — попросил Джура.

Кучак подумал. Хитро улыбнувшись, он сел поудобнее, поджал под себя ноги и, растирая на ладони табачные листья, начал рассказывать:

— В одном ханстве, за множеством высоких гор, жил храбрый охотник. Он один съедал целого барана. Охотник был сильный, всех мужчин в кишлаке во время борьбы валил. Мог целые сутки спать. И были в том ханстве запретные для охоты горы. Какие это были горы! На каждой лужайке лежало по пятьсот больших тэке. Говорили, что у самого главного тэке рога из чистого золота. Кто только туда ни ходил, обратно не возвращался. Только находили потом у подножия горы труп, разорванный на клочки. Одни говорили, что там водятся железные орлы, другие говорили, что джинны, третьи говорили, что там живут горные люди. Вот и решил охотник пойти туда поохотиться. Он собирался жениться, только жену не на что было выкупить у отца и матери: бедный был. Собрался он в путь, а его друг, старый охотник, и говорит: «Возьми меня, батыр, с собой, я буду тебе козлов носить. Мешать тебе не буду, а помочь могу. А за то, говорит, ты дашь мне половину дичи, которую убьешь на охоте». Батыр засмеялся и говорит: «За что же я тебе дам дичь?» А тот отвечает: «Там видно будет. Если не за что будет, то ничего и не дашь». Принес батыр в жертву богу белого барашка, и они пошли. День лезут на гору, два дня лезут — нет кииков. Рассердился батыр. «Куда, говорит, ты меня, старик, завел? Врешь ты все, ничего ты не знаешь». Старик не ответил, и пошли они дальше. Идут, не разговаривают.

Прошли ещё одну гору и вдруг видят: целые стада козлов пасутся и их не боятся. Вот тут и начал батыр стрелять. Как выстрелит, так пуля сразу по три, по четыре козла убивает. Набили они много козлов — не унести. А уже темнеет, спать надо. Подошли они к роще. Батыр хотел огонь разжечь, а старик говорит: «Не надо огня. На этой горе когда-то жил злой хан, он много людей порезал. Души их бродят по ночам. Увидят нас джинны и альбесты и убьют». А охотник говорит: «Не боюсь я!» — и приказывает разжигать огонь. Старик говорит: «Хорошо, разведем костер, но когда поедим, то ночевать пойдем в другое место».

Разжег старик огонь, охотники сварили мясо, поели. «Ну, идем в другое место», — говорит старик. «Не хочу», — говорит охотник. Старик все же уговорил охотника отойти в сторону. Сели они за камень. Видят: подходят к огню две красивые девушки. Охотник хотел бежать к ним, но старик сказал: «Не надо, подожди. Посмотрим, что будет. Если они здесь живут, мы их и завтра найдем». Еле уговорил старик батыра. Как только начало белеть на востоке, девушки ушли. На другой день старик и говорит: «Сделай то, о чем я тебя попрошу, и, если из этого ничего не выйдет, не давай мне моей охотничьей доли». Охотник посмеялся, а потом согласился. Срубили они два дерева. Старик остругал их и сказал, что эти чурбаны надо одеть как людей: в халаты и шапки. Надели охотники на них свою одежду, положили чурбаны возле костра и опять спрятались за камнями. Смотрят, а на огонь пришли две другие девушки. Щеки у них красные, как кровь, а глаза темные, как ночь. «Я возьму их себе в жены» — сказал охотник. А старик все просит: «Подожди немного». Девушки сидят около огня, а руки прячут в рукава. «Я знаю, кто это, — зашептал старик. — Это джез-тырмак. Если хочешь остаться живым, не ходи к ним». А охотник не верит ему: «Врешь ты все, старик». Посидели девушки около огня, посмеялись. Видят, что люди крепко спят возле костра и не просыпаются. Засучили они рукава, и увидел тут батыр, что руки у них медные, а ногти на руках длиннее, чем у медведя, настоящие когти. «Не боюсь я их, — говорит батыр. — Застрелю». А старик говорит: «Посмотрим, что будет дальше». А девушки раскалили на костре медные когти, потом подошли к лежащим чурбанам, закрытым с головой, и всадили в них свои когти, а когти-то в древесине и застряли. Поняли джез-тырмак, что их обманули, дергают руки, а когтей вытащить не могут. Тут рассердился охотник и застрелил их. Только пулю забил он не простым пыжом: старик дал ему особый пыж. Подошли они к девушкам и видят, что руки у них по локоть золотые. Отрезали они ножом золотые руки и забрали с собой. И убитых кииков поделили пополам… Аллах и арвахи велят все пополам делить. А особенно золото.

Кучак подбросил в костер дров и хитро посмотрел на Джуру. — Однако уже поздно. Съедят твоих уларов волки, — засмеялся Джура.

— За колбасой надо идти тогда, когда Пастушья звезда поднимется на два пальца над горой. А чтобы волки не съели колбасу, я разжег там сырое дерево, и костер этот будет гореть целую ночь. Пока же я расскажу тебе, Джура, о Манасе, как он горами реки заваливал и воевал с врагами.

Джура нахмурился:

— Расскажи мне лучше о том, как Манас на железном ковре-самолете летал, как он на железном ящере ездил. Расскажи мне те сказки, которые рассказывали аксакал и красные джигиты. Но такого не было в песнях о Манасе, так как Манас не летал на железном ковре-самолете и не ездил на железном ящере, и Кучак не мог об этом спеть. Не был он и в верховьях реки Сауксай и не видел того, о чем говорил тогда аксакал. Он сказал об этом Джуре. Джура гордо сказал:

— Я сам пойду на Сауксай. Кто может запретить мне? — Тише, замолчи, дерзкий! — взмолился Кучак. — Ведь они могут услышать твои необдуманные слова…

— Кто?

— Арвахи! — прошептал Кучак, испуганно оглядываясь. — Не серди духов, Джура, не поступай необдуманно. Ничего не начинай, не принеся им в жертву лунорогого, раздельнокопытного белого киика. Может, это смягчит их гнев. Не уходи от нас, Джура, мы погибнем с голоду.

— Я никуда не уйду, — сказал Джура. — Я только подымусь на самую высокую гору и оттуда посмотрю на весь мир… Ведь пришли же к нам оттуда люди и духи их не тронули.

— Ты уже взрослый, Джура, сам знаешь, что делать надо, — уклончиво ответил Кучак и пошел за колбасой.

Уже издали он крикнул:

— У меня узкие ичиги, я не могу идти с тобой в верховья Сауксая!

— Да, — крикнул ему в ответ Джура, — если тебе ичиги жмут ноги, то какая для тебя польза, что мир широк!

III

Тэке вскочил и глухо заворчал. Джура встревожился. С выпученными от ужаса глазами в пещеру вбежал Кучак и упал у костра. Он был не в силах что-нибудь сказать и только показывал палкой в темноту. Тэке беспокойно вертелся и, повизгивая, поглядывал на Джуру.

— Барс? — спросил Джура.

Кучак отрицательно потряс головой.

— Медведи? Волки?

Тот опять покачал головой.

Джура указал в темноту нетерпеливому Тэке:

— Киш, киш, киш!

Тэке с тихим рычаньем выскочил из пещеры. Кучак долго не мог прийти в себя и в ужасе всматривался в темноту, куда убежал Тэке. Наконец, проглотив кусок снега, который ему подал Джура, он закричал:

— Там джез-тырмак, клянусь! Да убьет меня огонь мой! Джура недоверчиво улыбнулся.

Кучак прерывающимся голосом рассказал ему, что около костра, который он разжег, сидит джез-тырмак. С виду это как будто бы и девушка, но руки у нее, как у всех джез-тырмак, из чистого золота. Надо сейчас же застрелить эту джез-тырмак. Она и одета не так, как люди.

Джура усомнился:

— А ты помнишь, как у Чертова Гроба ты уверял, что в ледяной щели арвахи, а там оказалось…

— Не вспоминай! — зашептал Кучак. — Там было совсем иное дело. Я же прошу об одном: когда ты застрелишь её, я отрежу золотые руки и возьму их себе. Только надо особый пыж, иначе пуля её не возьмет.

Кучак отрезал кусок шерсти от волчьей шкуры и, скатав пыж, дал Джуре. Тот забил его шомполом в дуло.

Сжав в руке ружье, Джура побежал из пещеры. Кучак схватил его за рукав.

— Я буду поддерживать тебя, — сказал он и повис на Джуре, но быстро идти не мог: ему мешал жир.

Джура не замечал Кучака, уцепившегося за его руку, и быстро шел вперед. Тэке не было видно. Кучак запретил звать его, боясь, что их услышит джез-тырмак.

— Джез-тырмак, наверно, убила Тэке, — сказал Кучак. Джура прибавил шагу.

«Пусть только убьет, пусть попробует! — думал он. — Я изрежу её на мелкие куски!»

Они быстро прошли заросли. Не доходя до опушки, Кучак остановил Джуру и, раздвинув ветви, сказал:

— Смотри.

У дымящегося костра сидела девушка и грела руки. Дыму было так много, что лица её нельзя было рассмотреть, но по её невиданной одежде, странным ичигам и, главное, по желтым, точно медным, рукам охотники решили, что это действительно джез-тырмак. — Дай я выстрелю, ну дай! — шепотом просил Кучак. Единственный раз в жизни судьба посылала ему случай сделаться героем. Он умолял Джуру, заглядывал ему в глаза, клялся быть вечно его рабом. Но Джура не соглашался: он решил сам застрелить джез-тырмак.

Мимо них пробежал Тэке.

— Ну конечно, это джез-тырмак. Даже пес стал сам не свой! Ясно, что здесь колдовство, — сказал Кучак.

Тэке снова пробежал мимо, а впереди него бежала чужая рыжая собака.

— Это её собака. Стреляй, она покусает нас! Она бешеная! Тэке бегает за ней как угорелый! — закричал Кучак.

Девушка, услышав голоса, вскочила и закричала: — Джура!

Голос казался знакомым. Кучак заметил порывистое движение Джуры, но успел удержать его:

— Не ходи, она тебя убьет.

Джура громко закричал:

— Тэке, Тэке!

Рыжая собака, услышав его голос, замедлила бег, остановилась и вдруг, ласково оскалившись, поползла к нему на брюхе. — Кучак, — шепнул Джура, — это Одноухая из кибитки Зейнеб. А девушка, кажется, сама Зейнеб.

Но Кучак испуганно замахал руками:

— Что ты! Это джез-тырмак, она только притворяется. Это она нарочно приняла образ Зейнеб, чтобы завлечь и убить нас. А Зейнеб стояла у костра и встревоженным голосом кричала: — Джура, Кучак!.. Ого-го!..

— Тэке, ба-ба-ба… — позвал Джура.

Тэке подбежал. Джура взял его за ремешок. Тем временем Кучак насыпал пороху на полку заряженного карамультука, зажег фитиль и, поставив на камень рогульку — подпорку для карамультука, начал старательно прицеливаться в грудь Зейнеб. Грянул выстрел, и седым облаком повис дым, скрыв девушку. Джура оставил Тэке, Кучак бросил карамультук, и оба побежали к костру. Кучак на бегу вынул нож, чтобы отрезать золотые руки джез-тырмак. Девушка стояла у костра невредимой.

— Что с вами? — спросила она, напуганная враждебным приемом. — Кто ты? — спросил её Кучак.

— Я Зейнеб. Ты что же, не узнаешь? Мы с женщинами пришли за мясом. Нас послал сюда аксакал. Они не могли перейти реку, ждут по ту сторону Сауксая. А я пришла к вам. Неужели вы не узнаете меня? Что, я изменилась?

— Почему у тебя медные руки? — ещё сомневаясь, спросил Кучак. Он от страха даже закрыл глаза и присел, но потом чуть-чуть приоткрыл один глаз.

Девушка расхохоталась.

— Это называется «перчатка», — сказала она. — Перчатки вяжут из шерсти и надевают на руки.

— А что на тебе за одежда? — мрачно, но уже чувствуя стыд и неловкость, спросил Джура.

Зейнеб успокоилась, заметив, что Кучак засунул свой нож в ножны.

— Вы меня не узнали потому, что я в новом платье. Посмотрите на мою левую руку. Видите шрамы от когтей молодого барсенка, которого Джура поймал три года назад? Узнаете? — Зейнеб развеселилась. — У нас столько новостей, столько новостей! Скороговоркой, глотая слова, Зейнеб рассказывала охотникам о том, что в их отсутствие произошло в Мин-Архаре: — Мы никого не ждали и собирались идти к вам за мясом, и вдруг с севера к нам приехал караван…

— С востока, — поправил её Джура.

— Нет, с севера, — упорствовала Зейнеб, — именно с севера… — Врешь, — сказал Джура, — оттуда нет дорог. — А зимой, помнишь?

— Тогда был обвал, лавина засыпала пропасть, и по снежному настилу эти незнакомцы проникли к нам.

— Не перебивай меня! — рассердилась Зейнеб. — Разве вы не слышали страшного грохота, потрясшего горы? Эти люди всё могут. Они устроили гром, и часть горы обвалилась. Вот они и приехали. Пять человек: три киргиза и два русских… Один — тот, что зимой был: Ивашко, комсомолец. Мы опять испугались: думали, грабить будут. Все женщины убежали в горы. Аксакал тоже… Осталась только твоя мать Айше и твой маленький брат. Аксакал сказал Айше, что она старая и ей смерти нечего бояться. Айше прислала за нами твоего брата, Джура. Мы пришли. Смотрим — Айше смеется, и гости смеются. Они подарили нам чай, рис, мыло, муку. Вы думаете, ячменную муку? Нет, пшеничную, и не одну пиалу, а сорок — пятьдесят пиал, и много ячменя: целых два мешка. Аксакал, как всегда, прикинулся больным, а увидел подарки — сразу выздоровел. Потом они сказали: давайте шкуры менять на материю и съестное. Аксакал согласился и запросил в десять раз больше, чем с китайских купцов. Даже я рассердилась на жадность аксакала. А русский, тот самый, что приезжал, засмеялся и говорит: «Давайте без обмана». Аксакал устыдился, хотел сбавить цену, так что вы думаете?… — И Зейнеб гордо подбоченилась.

— Ну? — спросил Кучак, уверенный, что всё забрали даром. — Русский красный джигит из рода большевиков заплатил в двадцать раз больше того, что просил аксакал, да ещё сказал, что и это недорого за такие хорошие шкуры. Они гостили у нас, лазили по горам, собирали камни и рисовали значки на белой-белой материи. Называется «бумага». Мы все шкуры променяли, золотой песок променяли и рубины, каждый день ели пшеничные лепешки и пили настоящий чай.

— И всё съели? — недовольно спросил Кучак.

Зейнеб смерила его презрительным взглядом и продолжала: — Девять дней жили они у нас. Они оставили нам двух животных. Они называются «лошади». Ты, Кучак, нам о них рассказывал сказки. Лошади красивые и умные. Только к ним надо привыкнуть. А оружие басмачей джигиты нашли в горах.

Джура выругался: он сам хотел это сделать по возвращении. — Они расспрашивали аксакала о Тагае. Вначале он не хотел ничего говорить, но Айше начала, и ему оставалось только продолжить рассказ. Они подарили Айше и ещё некоторым красивые халаты. А какую красивую материю они привезли! Видишь платье на мне? Это русское платье, его привезли сшитым. А вот ботинки! Кучак подошел ближе, сел на корточки и принялся мять в руках материю.

— За северными горами стоит огромный кишлак, — продолжала Зейнеб, — а мы и не знали. Там живет много-много народу, и все едят пшеничные лепешки, ходят в красивых платьях и не голодают. Там живет род большевиков, и мы тоже захотели так жить, как они. Аксакал было запрятал все к себе и не хотел нам давать, но русский сказал, что это все общее. Русский сказал, что все надо делить поровну. Потом нам дали бумагу, а киргиз нам её прочел, и мы все приложили к ней большие пальцы, смоченные черной краской. Теперь мы — охотничья артель. Много-много нам рассказывали люди из рода большевиков о том, как они живут. Мы верили и не верили. Они нас к себе в гости звали. Много скота обещали дать: кутасов, коз, овец. Джура жадно слушал новости, но и виду не показывал, что удивлен, а Кучак сидел на корточках и ловил каждое слово. — А мой карамультук? — ревниво спросил Джура. — О, твой карамультук тоже привезли! И много пороху к нему и свинца. Я не принесла ружье потому, что аксакал сказал: у вас есть два карамультука. Красные джигиты обещали дать ещё охотничье ружье с патронами.

— Поэтому-то вы и не спешили за мясом, что ели пшеничные лепешки? — спросил Кучак и, огорченный, пошел к пещере. — Конечно! — Зейнеб улыбнулась. — Мы ели не раз в день, как раньше, а утром, днем и вечером. Я поспешила к вам с новостями, а Кучак чуть не застрелил меня. Неужели я такая красивая, как джез-тырмак? И ты, Джура, ты тоже не узнал меня сразу? Где же твой острый охотничий глаз? Или ты ослеп? Что это ты так смотришь на меня? К лицу ли мне этот красивый шелковый платок? Дома есть ещё два платка!

Джура был взбешен: девчонка смеется над ним! — А чем это так пахнет? — спросил он.

— Это такая пахучая вода, мне Ивашко подарил. — И она опять засмеялась.

Джура покраснел от гнева: чужой человек дарит Зейнеб подарки! Джура замахнулся на торжествующую Зейнеб и кулаком сбил её на землю. Зейнеб заплакала от обиды:

— Ты без головы, ты злой! Те были добрее!

Но Джура уже остыл.

— Ну, не плачь, — виновато сказал он.

Зейнеб заплакала ещё громче. Джура растерялся. Зейнеб выросла за лето и стала какой-то другой, ещё лучше… Он не знал, как её успокоить. Джура похлопал её ладонью по спине, но она все плакала. Джура переминался с ноги на ногу и наконец неловко погладил её по голове. Она сразу перестала плакать и изумленно посмотрела на него.

Джура быстро взвалил на плечи тяжелый курджум, который притащила Зейнеб, и сказал, не глядя на нее:

— Идем, я накормлю тебя, пока Кучак сам не съел уларов. Молча дошли они до пещеры. У входа уже сидел Кучак и кипятил для чая воду.

— Ага, очень тяжелый курджум, я вижу! — радостно сказал Кучак, бросаясь к Джуре.

Кучак извлек из мешка большой бурдюк.

— Это айран, — сказала Зейнеб. — А вот рис, видите? Кучак сам вынул лепешки, завернутые в платок. — Пшеничные! — гордо сказала Зейнеб, передавая их Джуре, молча стоявшему у костра.

IV

Смущенный Джура сидел и с напускной важностью рассказывал Зейнеб о том, как они жили с Кучаком в пещере. Зейнеб, слушая, вертела в руках нож и вдруг вскрикнула:

— Да ведь он с золотыми насечками!

— Разве это золото? — спросил Джура и, вспомнив о найденном богатстве, добавил: — А знаешь, мы нашли…

Но тут Кучак зашептал ему на ухо:

— Не говори Зейнеб о золоте. Аксакал говорит, что хитрости одной женщины хватит на поклажу для сорока ослов. Джура нахмурился, но промолчал.

— Что же вы нашли? — спросила с любопытством Зейнеб. Но Кучак, чтобы отвлечь Зейнеб, закричал:

— Я вам сейчас расскажу хорошую сказку о смерти Кукотая-батыра… Ну, видите, в котле закипела вода!

Зейнеб развязала платок, опоясывавший её, и расстелила у костра. На скатерти Кучак разбросал лепешки и куски колбасы из уларов. Он положил еды гораздо больше, чем этого требовалось для троих человек. Это означало довольство, достаток. Кучак говорил без умолку: он хотел, чтобы Зейнеб забыла о своем вопросе.

Все придвинулись к еде.

— Берите, берите! — сказал Кучак, показывая на еду. — Берите! — сказал Джура.

По обычаю, в кишлаке первым приступал к еде наиболее уважаемый член рода. Таким был здесь Джура. Он важно протянул руку и не спеша взял кусок лепешки.

Зейнеб ела колбасу и хвалила её. Она была горда тем, что сидела между храбрыми охотниками и получала лучшие куски. Зейнеб знала, что, выйдя замуж, она станет рабой мужа и не сможет проводить время в обществе мужчин.

Они поели колбасы и напились чаю. Джура рассказывал о Тэке, об охоте.

Ночь была безветренная, но Кучак перенес угли и казан в пещеру и раздул большой огонь.

— Эй, Джура, принеси сухих дров! Да захвати с собой Зейнеб. R{ ведь сам знаешь: если женщина стоит около казана, плов не удается.

Никто не умел варить так хорошо плов, как Кучак, а кто варит хороший плов, тому в это время все должны подчиняться. И Джура послушно пошел за дровами, а сзади, не поспевая за ним, побежала Зейнеб.

Не успели они отойти от пещеры, как их догнал Кучак. Он подбежал к Джуре и прошептал ему на ухо:

— Не говори Зейнеб о золоте, а то я буду тревожиться, и плов подгорит.

— Хорошо! — сказал Джура и зашагал дальше.

Кучак, запыхавшись, прибежал в пещеру. Пока кипятилась вода, он семь раз промыл рис и щепкой выловил соринки. Потом он растопил в котле много жиру и опустил в кипящий жир мелко нарезанное молодое, нежное мясо. Поджав ноги, он сел возле казана, как гордый жрец, и, вдыхая пар, тихо замурлыкал.

Кучак снял с огня казан и отставил в сторону, накрыв крышкой и тулупом. Угли медленно угасали, покрываясь серым пеплом. А Джура все не возвращался.

Кучак рассердился:

— Я один съем плов! Плов не может ждать: он остынет и потеряет вкус.

«Променять плов на девушку!» — подумал Кучак и, взяв блюдо, пошел к казану.

В это время в пещеру стремительно вошел Джура и швырнул дрова на пол. Они раскатились во все стороны.

Кучак открыл было рот, чтобы выругать его, но, заметив, что Джура сердит, воздержался.

За Джурой молча вошла Зейнеб и тоже бросила дрова. Она опустилась на колени у костра и начала раздувать его. Кучак понял, что они почему-то сердятся друг на друга. Джура сел у костра. Зейнеб постелила достурхан и, взяв чайник, плеснула немного горячей воды на руки Джуры. Тот помыл руки и вытер их матерчатым поясом.

— Несу, несу! — закричал радостно Кучак.

Высоко поднимая огромное дымящееся блюдо плова, он поднес его к костру и опустил на достурхан. Зейнеб восторженно захлопала в ладоши.

— Откуда вы достали такое красивое блюдо? — спросила она и удивленно посмотрела на Джуру.

Кучак посерел и даже как будто сморщился. Он незаметно толкнул Джуру локтем.

— Нашли, — нехотя ответил Джура.

— Где нашли? — настойчиво спрашивала Зейнеб. Она понимала, что от неё что-то скрывают.

— Ешьте плов, он стынет. Берите, берите! — приглашал Кучак, и голос его дрожал и срывался от волнения.

Джура взял рукой горсть горячего жирного плова и, сжав в пальцах, чтобы рис не рассыпался, бросил его в рот. — Хороший плов! — похвалил он и облизал пальцы. Плов был действительно вкусный, но Кучак ел плохо: он боялся за судьбу найденного золота. Если Зейнеб узнает о золоте, она расскажет аксакалу, и он заберет себе все богатства. На дне блюда обнажились изображения людей и зверей. — Смотрите: вот медведь, лисица! — весело говорила Зейнеб, показывая пальцем.

После плова пили чай.

— Слушай, Кучак, — сказал Джура, — Зейнеб рассказала мне, что после того, как из кишлака уехали большевики, туда из Кашгарии приезжал Тагай. Аксакал должен Тагаю золото ещё с прошлого года, и Тагай грозил, что он осенью опять приедет и заберет горностаевый тулуп аксакала и всех девушек. Он все расспрашивал, где красные джигиты и сколько их. Хотел узнать, где мы…

— Аксакал хочет, чтобы ты, Кучак, женился, — сказала Зейнеб. — Он говорит, что уже прошел год, как умерла твоя жена, и нехорошо мужчине быть неженатым. Он говорил еще, что и Джура должен жениться на его внучке Биби. А мне… — тут голос Зейнеб дрогнул, — мне аксакал велел готовиться стать женой Тагая. За меня Тагай даст аксакалу пять кутасов, десять коз и простит, что мы его не приютили зимой. Жаль, что все это я узнала после отъезда красных джигитов из рода большевиков. Они бы помешали всему этому, я уверена. Они говорили нам, что приедут в будущем году. А ещё они говорили, что в других кишлаках… кишлаков, оказывается так много!.. в других кишлаках больше нет аксакалов. — Как — нет аксакалов? — удивленно спросил Кучак. — А кто приносит жертвы духам?

— Ивашко сказал: духов никаких нет, — тихо сказала Зейнеб, — и аксакалы это знают.

— Не говори глупостей! — сказал Кучак сердито. — Как это нет духов?… Молчи!..

— А девушки Сет и Зара, — продолжала Зейнеб, немного смутившись, — вышли замуж за караванщиков из Дараут-Кургана… Тагай ещё говорил, что у него много лавок в Кашгаре и что я каждый день буду есть пшеничные лепешки и плов. Он прислал в подарок мне кольцо. — И она показала золотое колечко с бирюзой. Джура со злостью вырвал кольцо и швырнул его в костер. Зейнеб заплакала и, схватив полено, начала рыться в догорающих углях.

V

На другой день с утра Джура, Кучак и Зейнеб отправились к Сауксаю. Они несли на плечах полные курджумы вяленого мяса. Впереди бежали Тэке и Одноухая.

Зейнеб все время пыталась узнать, откуда у охотников серебряное блюдо и золотая цепочка. Кучак всячески стремился отвлечь её рассказами о чудесных, необычайных местах, попадавшихся им по дороге.

— О-о-о, Зейнеб, посмотри влево, глянь на гору! — кричал Кучак так, будто Зейнеб шла на другом склоне горы. — О-о-о, Зейнеб, смотри туда не моргая, и ты увидишь отверстие в вершине горы, откуда сверкает огненный глаз дракона. Смотри же! А ты говорила, духов нет!

— Да, сверкает, — говорила Зейнеб, пораженная странными красноватыми отблесками, время от времени появлявшимися в черной пещере на горе.

— О-о-о, Зейнеб, смотри направо, вон туда, где черные и синие камни! Видишь серую гору? Так вот, должен родиться такой батыр, который сможет взвесить всю землю, и эта гора будет служить вместо гири, как золотник.

— Ты все знаешь, Кучак, — насмешливо заметил Джура. — Скажи же: куда деваются старые луны, когда рождаются новые? — О, их разбивают на куски и из осколков делают новые звезды, — не задумываясь, ответил Кучак.

— А-а-а!.. — закричала Зейнеб, не находя слов, чтобы выразить свой восторг перед всеведением Кучака.

Джура не нашелся что сказать и нахмурился.

Разговаривая, они вышли на берег Сауксая. На другом берегу толпились женщины и подростки, пришедшие из кишлака. Они размахивали руками и что-то кричали, но шум реки заглушал их крики.

Джура думал о том, что мяса много и переправлять его через реку придется не одну ночь, так как днем тают снега. Год назад женщины приходили вместе с аксакалом. Джура посоветовал ему перебросить ремень через теснину, с одного берега Сауксая на другой, и так переправить мясо. Аксакал, не терпевший никаких новшеств, рассердился, назвал это мальчишескими бреднями и настоял, чтобы делалось по-старому. В этом году аксакала нет. Почему бы не попробовать?

До глубокой ночи они носили мясо из своей пещеры на берег, а Зейнеб сторожила его. Ночью, дождавшись, когда талая вода пошла на убыль, Кучак взвалил на плечи курджум с мясом и, понукаемый Джурой, отправился на другую сторону. Воды в реке было много, и Кучак переправлялся очень долго. Женщины окружили его, взяли курджум, сварили мясо и всю ночь рассказывали о приезде каравана от большевиков.

Джура, не дождавшись восхода солнца, направился к скале Черный Ворон. Там берега реки сближались, образуя теснину. По ту сторону реки за Кучаком шла толпа женщин и подростков, а Джуру на этой стороне сопровождала Зейнеб.

Привязав камень на конец ременного каната, Джура раскрутил его над головой и бросил на другой берег реки. Кучак поймал и обвязал канат вокруг большого камня; то же сделал Джура со своим концом. Женщины, ещё ночью услышав от Кучака, что мясо будет переправляться на ремне, недоверчиво посмеивались. На ремень Джура надел свободно двигавшуюся петлю и к ней привесил курджум. К курджуму он за середину привязал аркан, один конец которого также перебросил Кучаку. Положив в курджум мясо, он крикнул: «Тащи!» — и сделал знак рукой. С противоположного берега донесся смех подростков. Кучак неуверенно дергал за аркан. Курджум качался, но не двигался.

Джура стоял, широко расставив ноги и сжав от волнения кулаки. Он знал: если его затея не удастся, над ним будут всю жизнь издеваться и непременно придумают ему обидное прозвище. Кучак дернул аркан, и курджум закачался в петле. Ремни размякли под действием брызг, и канат медленно опускался к реке, провисая под тяжестью мяса все ниже и ниже. Кучак растерялся и перестал тащить. — Пропало мясо! — кричали женщины.

— Тащи, тащи! — звонким голосом закричала Зейнеб, вскочила на камень, нависший над обрывом, и нетерпеливо затопала ногами. Вдруг она покачнулась и, взмахнув руками, упала в реку. Женщины завизжали от ужаса, а перепуганный Кучак неожиданно для себя легко потащил к себе курджум.

Молодой изобретатель этого не видел. Он прыгал по скользким прибрежным камням, стараясь не упустить из виду красное платье Зейнеб, мелькавшее в водоворотах Сауксая.

Девушку швырнуло о камень, и на мгновение она поднялась над водой. Этого было достаточно, чтобы аркан метнулся к ней и обвил её за плечи. Джура изо всех сил уперся ногами, удерживая Зейнеб на месте, и закрепил аркан среди валунов. Девушка сидела, прижатая течением к большому камню, оглушенная и задыхающаяся от пены, бьющей ей в лицо.

Позже, когда спала вода, Джура перетащил Зейнеб на берег. Помог ей сбросить мокрое рваное платье, закутал в свой меховой халат и понес к стоянке. Она была так слаба и беззащитна, что он невольно прижал её к своей груди.

Всю ночь Джура не спал и поддерживал костер, возле которого спала Зейнеб. Он смотрел на её черные кудрявые волосы, на сомкнутые веки с длинными дрожащими ресницами, на руки, гладкие и округлые… Он думал об этой красивой, резвой и жизнерадостной девушке и не отвечал на вопросы Кучака, перебравшегося с того берега.

Зейнеб проснулась как ни в чем не бывало. Она шутила и смеялась.

Развеселившийся Кучак показывал, как Джура прыгал по береговым камням, догоняя Зейнеб. Только Джура был суров и молчалив.

— А меня ты как переправишь? — спросила Зейнеб, когда все мясо было уже на другом берегу.

Джура нахмурился:

— Зачем тебе уходить? Ты нам ещё не постирала, а говорила, что аксакал велел выстирать все наше белье.

— Мы бы и сами управились, — возразил Кучак. Зейнеб задумалась. Она была самой красивой девушкой в кишлаке. Старухи, собираясь в бесконечные зимние вечера, прочили её за Джуру, но сам Джура об этом не говорил…

Зейнеб морщила лоб, а Джура молча ждал её ответа. — Хорошо, — согласилась Зейнеб, и глаза её хитро блеснули, — я выстираю вам белье. А что ты мне за это дашь? Ведь Тагай просто так, ни за что, подарил мне кольцо. Ты подаришь мне блюдо? — Блюдо? — презрительно повторил Джура. — Я тебе дам золотой обруч на руку, какого ни у кого нет.

Зейнеб больше не колебалась. Она крикнула женщинам на тот берег:

— Несите мясо в кишлак сами! Я останусь помогать Джуре и Кучаку! — И она на прощанье помахала рукой.

VI

Зейнеб выстирала белье и в награду получила золотой браслет. Любуясь браслетом, она надевала его то на правую, то на левую руку. Кучак даже похудел от зависти.

— За такой браслет пять жен можно купить, а ты подарил девчонке! Забери назад браслет! Женщина не доведет до добра, если её не бить.

Однажды вечером Кучак услышал тихий голос Джуры: — Зейнеб, я принимаю на себя все твои грехи. Кучак знал, что это были самые нежные слова, которые, по обычаю, говорил в кишлаке мужчина девушке перед женитьбой. Ответ Зейнеб Кучак не расслышал. Молодые люди ушли из пещеры. Кучак вышел за ними, но не замечал ни красоты залитых лунным светом гор, ни аромата альпийских лугов. В ночном безмолвии он слышал громкий стук своего сердца, встревоженного судьбой сокровищ. Все время Джура и Зейнеб проводили вместе. Джура дарил ей драгоценности. Кучак негодовал.

— Ты, Кучак, хотел иметь золотые руки и получил их, — шутил Джура. — Разве могла бы Зейнеб так варить, стирать и прибирать, если бы руки у неё не были золотые?

Джура перестал охотиться, и они ели вяленое мясо из запасов. — Почему она ест с нами, а не сидит сзади нас и не ждет, чтобы поесть остатки еды после мужчины? Разве она не твоя жена? Вы все время вместе, а она поет тебе песни! — сердился Кучак за обедом.

А Джура делал все, что скажет Зейнеб. Вдали от ворчливого аксакала она была совершенно счастлива и удивлялась: «Как можно было колебаться в выборе между Джурой и Тагаем? Разве есть на свете человек лучше Джуры, более великий охотник, чем он? Разве кто-нибудь мог так хорошо обращаться с женой, как Джура?» Зейнеб жила беззаботно и только иногда поругивалась с Кучаком. Она не спешила в кишлак, хотя ей и хотелось показать подругам свои драгоценности.

Иногда Зейнеб со страхом вспоминала слова Тагая: «Смотри, Зейнеб, если ты выйдешь замуж за другого, я зарежу тебя!» А Тагай скоро должен был снова приехать в кишлак. «Может быть, Тагай узнает, что я осталась с Джурой, и уедет», — успокаивала себя Зейнеб.

Однажды утром Джура ударил Тэке ногой, чтобы тот не рычал: он мог разбудить спящую Зейнеб.

Кучак плюнул от возмущения. «Приберет Зейнеб все наше золото к рукам!» — огорчался он. Целую ночь думал Кучак о золоте, но ничего не придумал.

— Ишак я, старый ишак! — ворчал Кучак. — Почему я плохо целился в тот вечер в Зейнеб? Зачем я промахнулся? Или, может быть, её спас амулет, который она носит на шее?

VII

Голодный Тэке все утро бегал с Одноухой по горе. Сурки уже залегли в норах на зимнюю спячку. Мыши попрятались. Земля сверху промерзла, и разрывать норы было невозможно. Собаки вернулись домой голодные.

Зейнеб зашивала платье, когда Одноухая, а вслед за ней и Тэке прибежали в пещеру и уселись под висевшим мясом. Высоко подпрыгнув, Тэке впился зубами в большой кусок мяса, и палка, на которой оно висело, с треском обломилась. Зейнеб обернулась. Тэке уже выбегал из пещеры, волоча за собой мясо. За ним бежала Одноухая.

Зейнеб вскочила, схватила палку и, даже не надев грубых кожаных галош, помчалась за Тэке. Зейнеб была зла не на шутку: на её глазах собаки нагло украли мясо! Кусок был тяжелый, и Тэке медленно бежал по склону горы. Зейнеб, запыхавшись, продолжала его преследовать и была уже далеко от пещеры. Вдруг Тэке бросил мясо и присел, обнажив клыки. Из-за камней на него налетели два огромных серых пса.

Тэке вступил с ними в драку. Псы бросились на него, стараясь повалить на землю. Тэке вскочил на высокий камень. Один из псов прыгнул за ним, но Тэке укусил его за горло и столкнул. Зейнеб начала бросать в собак камнями, но в это время из-за скалы вышла группа вооруженных людей. Один из них назвал Зейнеб по имени. Она в страхе опустилась на камень, не сводя глаз с окликнувшего её человека: это был Тагай.

— Кок! Гог! Сюда! — крикнул Тагай своим собакам. Но они ещё яростнее напали на Тэке.

— Разнять собак! — приказал Тагай и быстрыми шагами подошел к Зейнеб.

Она уже оправилась от испуга и встала.

— Почему ты здесь? — спросил он её. — Откуда браслеты? К Тагаю подошли его помощники: Безносый и Чирь. — Золотые! — прошептал Безносый.

— Снимай! — Безносый схватил Зейнеб за руку. Тагай толкнул Безносого, и тот со стоном отскочил от девушки. — Ты, должно быть, забыла, что аксакал отдал тебя мне за долг? — сказал Тагай.

— Возьми лучше браслеты, — сказала Зейнеб, срывая их с рук и подавая Тагаю. — Я не пойду с тобой. Пусти меня, или Джура тебя убьет! Отпусти, он даст тебе много золота.

Она, проскочив между басмачами, быстро побежала к пещере. Чирь щелкнул затвором винтовки.

— Не надо! — сказал ему Тагай.

Он позвал свою собаку и показал ей на Зейнеб. Серый пес догнал девушку и схватил её за платье. Зейнеб, сорвав с головы платок, хлестнула пса по голове, но он быстро свалил её с ног. Подбежавшие басмачи отогнали собаку. Тагай потянул Зейнеб за руку. Она плакала и не хотела вставать.

— Поднимите ее! — приказал Тагай.

Зейнеб вскочила. Она яростно сопротивлялась, но басмачи связали её. Зейнеб быстро повернулась и укусила Тагая за руку. Он размахнулся и ударил её кулаком по голове.

— Вот шайтан девка! — с невольным восхищением воскликнул Безносый.

i_001

Anuncios