В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА СИДИТ НАСТОРОЖЕ ЛЕВ

В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА СИДИТ НАСТОРОЖЕ ЛЕВ

I

Страшен был вид Джуры, когда его опускали в яму. Шапка, разодранная ударами нагайки, присохла к волосам, склеенным запекшейся кровью. Правый глаз опух. Верхняя губа была рассечена. На лице, шее и груди засохла кровь.

Сверху крикнули:

— Эй, Саид, развяжи этой собаке руки! Пусть подохнет красный памирский волк!

Саид развязал Джуре руки и спросил, нет ли у него куска лепешки. Новый узник с презрением посмотрел на Саида. Так вот с какими людьми ему придется страдать в заточении! У настоящих людей в неволе все помыслы только и были бы что о воле, а этот прежде всего думает о еде. Джура мрачным взглядом окинул яму и спросил, как выбраться отсюда.

Худой оборванец с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы и спросил его:

— Может, у тебя есть кусок лепешки? Сюда только раз в сутки спускают на веревке немного жидкой болтушки из отрубей. — Ничего нет, — мрачно ответил Джура. — А как выбраться отсюда?

— Знал бы, не сидел бы здесь! А ты издалека? — Из кишлака Мин-Архар на Памире, — буркнул Джура. — Как? Из Мин-Архара? Значит, ты был на Биллянд-Киике? — Был! — ответил Джура удивленно.

— И ты знаешь Кучака?

— Кучак — мой дядя. Ты слышал о нем что-нибудь? — Хо-хо, нельзя все сказки рассказывать за один присест! Успеешь, — насмешливо ответил оборванец, и косые глаза его заблестели.

«Это Кипчакбай подослал мне своего человека», — заподозрил Саид и принялся расспрашивать Джуру, стараясь поймать его на слове.

Джура отвечал нехотя, отмалчивался и ожесточенно растирал онемевшие кисти рук. Настойчивые вопросы Саида воскресили в памяти Джуры всю боль пережитого. Он ненавидящим взором посмотрел вверх, на решетку, закрывавшую дорогу к свободе, и даже застонал от ярости. Раненая голова болела и мешала думать. Вне себя Джура заметался по яме, как пойманный дикий зверь. Он несколько раз подпрыгнул, чтобы добраться до решетки, но это не удавалось. Джура подпрыгивал, цеплялся ногтями за стены. Глина была сухая, крепкая, и даже ногти в неё не вонзались.

Поняв всю бесплодность этих попыток, Джура крикнул Саиду и другому, испуганно сидевшим на корточках:

— Поднимите меня к решетке!

— Это не поможет, — сказал Саид.

Но Джура прыгнул к нему и, обхватив пальцами его худую шею, сдавил, приговаривая:

— Поднимешь? Поднимешь?…

У Саида глаза налились кровью, и он не мог выговорить ни слова. А Джура, не сознавая своей страшной силы, обезумевшими глазами смотрел в потускневшие, мутные глаза Саида. — Брось! Ты его удавишь, и это не принесет тебе пользы, — тихо сказал другой, имя которого было Чжао.

Джура выпустил задыхавшегося Саида и обернулся к Чжао: — Поднимай!

Саид, как рыба, вытащенная из воды, глотал воздух. Чжао наклонился. Джура, упершись руками в стену, влез на его спину, подскочил и схватился руками за деревянную решетку, закрывавшую яму. Прерывисто дыша, он повис на ней и, упершись ногами в стену, рванул решетку в сторону. Она слегка сдвинулась. Заметив это, сторож, охранявший яму, испуганно закричал и, просунув приклад ружья в отверстие решетки, сильно ударил Джуру по голове.

Пальцы Джуры разжались, и он рухнул в яму.

— Вот бешеный! — закричал оправившийся Саид. — Его надо обязательно зарезать, а то он задушит нас обоих. — Не надо. Пусть живет, — тихо сказал Чжао, усевшись на корточках у стены.

Придя в себя, Джура спросил Саида, что он знает о Кучаке. Саид пересказал Джуре все их совместные приключения. Он рассказывал очень долго, со множеством отвлечений и подробностей, стремясь представить Кучака злым и расчетливым. Он не мог простить, что такой простодушный с виду человек перехитрил его, утаив от него золото.

Наступил вечер, и Саид заканчивал свой рассказ: — …Я подговорил Кучака сказать, что памирское золото он нашел в пустыне Такла-Макан, в одном из старинных городов, засыпанных песком. В пустыне много таких городов, и все дома в них сделаны из тополя. От домов остались только сотни столбов. Кругом сухой песок на много дней пути. Часть стен из камыша обмазана глиной, а на них нарисованы полуголые женщины с волосами, закрученными в пучок, мужчины, похожие на киргизов. От сопровождавших нас басмачей я освободился по дороге. Но уже вскоре об этом узнал Кипчакбай. И где мы только не прятались с Кучаком! Нас схватили в Чижгане. Больше я ничего не знаю о Кучаке. Наверно, он погиб от пыток… Меня тоже пытали, но я выжил…

Джура, утомленный длинным рассказом, впал в тяжелое забытье. Во сне он бредил, и из его несвязных слов Чжао и Саид многое о нем узнали.

Джура очнулся только на другой день. Он чувствовал смертельную усталость во всех членах и страшную боль в затылке. Лежа у стены, он смотрел вверх сквозь решетку на темно-голубое небо. Потом, сдерживая стон, он внимательно осмотрел яму, широкую внизу и сужавшуюся кверху.

Весь огромный мир, дыхание которого он ощутил в крепости, мир Максимова и Козубая, Ивашко и Уразалиева, мир, в котором ему открывалась широкая дорога, вдруг исчез, как сон, и он потерял свободу и друзей, очутился здесь, в тесной яме. — Где я? — спросил Джура.

— Там, откуда выход только один, — в могилу. — И вы оба уже покорились этой участи? — спросил Джура. — Неужели ваши друзья оставили вас?

— Потерпи… — сказал Чжао, стараясь успокоить бедного юношу. — Я не буду терпеть! — перебил его Джура. — Я из рода большевиков. Это самый большой род — он везде. Мне помогут, как только узнают, что я здесь.

Саид хрипло смеялся, а Чжао тихо сказал:

— Молчи, здесь хозяин Кипчакбай! Это тюрьма исмаилитов… Джура опять потерял сознание. Чжао обломком бритвы сбрил все волосы с головы Джуры. Он собрал со стен паутину, смочил её слюной и заклеил Джуре страшную рану на голове.

— Не верю я этому молодчику! — сказал Саид. — Может быть, его нам подбросил Кипчакбай, чтобы выведать у нас секреты? — Вряд ли. Неужели ты думаешь, что он притворяется? Он слишком молод для этого и прямодушен. Я чувствую — ему здесь будет очень трудно. Ты сам слышал, что он говорил в бреду. Не раздражай его. Мне кажется, он хороший человек и не способен лгать, как другие.

Тень ненависти вспыхнула в глазах Саида.

— Ты говоришь про меня? Что я сделал тебе? Или моя ложь Кипчакбаю тебя тревожит? Пусть каждый идет своим путем. Тут и святой чертом станет.

Через несколько дней Джура мог уже сидеть и говорить. Но он молчал. Порывистый, страстный, но замкнутый, Джура не рассказывал Саиду и Чжао о своих чувствах. Он часто вскакивал и начинал ходить, а потом бегать по яме. Лишенный возможности действовать, он приходил в ярость. Головокружение и боль снова заставляли его опускаться на землю. Ненависть, которую Джура и раньше питал к Тагаю и другим басмачам, росла с каждым часом его пребывания в яме. Он не хотел ни есть, ни пить, ни говорить. Желание отомстить стало единственным устремлением его воинственной натуры. Мстить Тагаю, Кзицкому и Шарафу, мстить всем басмачам! Мстить тем, кто покрыл его позором в глазах Козубая и Максимова! Он уже не мечтал, что отомстит сам. Он видел себя вместе с другими в отряде среди ста, тысячи всадников. Он думал о том, какими путями они направились бы, чтобы обрушиться внезапно на головы врагов, думал о том, где добыть еду и корм для коней. Мысленно он обращался с речью к народу, народу, который он хотел навсегда освободить от басмачей, баев и их хозяев. Когда Джура поскачет с джигитами, земля так загудит под ударами великого множества копыт, что этот шум услышит Козубай, услышит Зейнеб, услышит Максимов, услышат комсомольцы, красные джигиты. Джура закрывал глаза, и грозные картины вставали перед ним: он видел горы вражеских трупов, слышал ржанье коней, гром выстрелов. Увлеченный мечтами о мести, он метался по яме, не замечая ни Чжао, ни Саида, и что-то бормотал, натыкаясь на них, как слепой. Но, подняв голову, он видел решетку и над ней ясное голубое небо.

На восьмой день Чжао удержал его за руку.

— Джура, — говорил ему тихо Чжао, — твой язык пересох и губы запеклись. Смотри, ты ударяешься о стены, сам того не замечая. Выскажи нам свое горе, все обиды. Ведь даже по ночам ты не спишь! — А кто ты такой, почему сам сидишь здесь? — спросил Джура недоверчиво.

Он хорошо помнил слова Козубая: «Будь осторожен в обращении с незнакомыми людьми, но скрывай это. Если тигр показывает тебе свои клыки, не воображай, что он тебе улыбается».

— Мы, все трое, сидим в тюрьме для нарушителей мусульманского закона, — сказал Чжао, — и властям нет дела до того, что делается в одной из ям, расположенных в горах Китайского Сарыкола. Здесь самое главное лицо — военный судья басмачей Кипчакбай. О нем ты знаешь из рассказа Саида. Ты чем нарушил шариат? — Я? Шариат? Я не знаю, что это.

— Я объясню тебе: это закон. Наша яма — тайная исмаилитская тюрьма, — продолжал Чжао. — Сюда помещают людей, чья деятельность причинила зло исмаилитам. Не станешь же ты утверждать, что никогда не сталкивался с исмаилитами?

— Они хотели завлечь меня, но я не поддался, — гордо сказал Джура. — Все интересовались, и наши и исмаилиты, куда делся фирман Ага-хана, который был в кожаной сумке убитого мной Артабека. Так и не нашли.

— Ты очень наивен, юноша, — сказал Чжао, — я это вижу. Как ты попал к нам и как тебя зовут?

— Я Джура, из рода Хадырша. Не слышал? Раньше я думал, что на всем свете существует только род Хадырша и ещё род купцов Тагая, а когда меня приняли членом в отряд…

Саид насторожился. Чжао перебил Джуру вопросом о том, перестала ли болеть его голова.

Чжао тихо шепнул Джуре, выбрав время, когда Саид уснул: — Я тоже красный, хоть и никогда не был на советской земле, но молчи об этом.

Саид открыл глаза.

— Ага, секреты? — сказал он. — Собираетесь вести подкоп? Знайте же, я тоже убегу с вами, а не возьмете с собой — выдам вас немедленно!.. Я пошутил, не бойтесь меня. Видно, все мы в чем-то провинились у исмаилитов. Ссориться нам нечего, надо думать, как убежать отсюда.

— Неужели ты, Саид, не имеешь друзей и родственников среди сторожей? — спросил Джура.

— Ты в своем уме? Кто сидит в яме, для того один путь — в бочку, утыканную гвоздями, на виселицу. У меня есть дядя, мулла. Но теперь муллы продались и делают грязное дело, прикрываясь словами корана.

Саид любил поговорить. Джура слушал его невнимательно. Он смотрел вверх и пропускал мимо ушей рассказы Саида о лисах-оборотнях, злых духах, о святых гробницах, об опиекурильнях. Ничто не могло отвлечь его от горестных дум. Он тосковал по горным просторам, наполненным прохладным воздухом, тосковал по утраченной свободе. При мысли о басмачах он злобно стонал, не в силах скрыть свои чувства, вскакивал и снова начинал метаться. Тогда Чжао повышал голос, чтобы привлечь внимание Джуры.

Чжао видел, что с каждым днем Джура становится все мрачнее. Однажды он обратился к нему с вопросом:

— Знаешь ли, Джура, где ты сейчас находишься? — Знаю, — буркнул Джура, недовольный тем, что прервали бег его мыслей, — в яме.

— Нет, я не об этом говорю, — продолжал Чжао. — Знаешь ли ты, что мы сейчас с тобою живем в китайской провинции Синьцзян? Южная половина называется Кашгария, а северная, за горами Тянь-Шань-Пе-Лу, — Джунгария. Если бы ты поднялся на виднеющуюся отсюда гору Муз-Таг-Ата — Отец Снежных Гор, ты увидел бы, что вся Кашгария похожа на чашу. На севере горы Тянь-Шань, на юге Куэнь-Лунь и Алтын-Таг, на западе Сарыкол, а на востоке огромная, как высохшее море, пустыня Такла-Макан, а за ней снова горы. По краям этой огромной чаши лепятся кишлаки. А какие здесь реки, ты знаешь? — А какое мне дело! — рассердился Джура.

— Тебе надо знать, куда направить бег коня, если удастся выбраться из этой ямы.

Джура с интересом посмотрел на Чжао и подсел к нему. Чжао взял в руки кусочек белой кости и на ровном, утрамбованном полу вырыл горы, реки, пустыню. Саид сел рядом, и они спорили о величине оазисов, расположенных между пустыней Такла-Макан и горами. Чжао рассказывал о самых значительных из них, таких, как Кашгарский, Яркендский, Хотанский на западе, Керийский на южной окраине пустыни и Аксуйский, Кучинский и Маральбашский на севере. Саид то и дело вырывал из рук Чжао косточку и исправлял направление дорог между оазисами и повороты реки Тарим, текущей две с половиной тысячи километров на восток до вхождения в озеро Лоб-Нор.

Они спорили, можно ли спрятаться в тростниках реки Таушкандарьи или лучше бежать к лесным людям на берега реки Кериидарьи.

Вдруг Джура хлопнул Чжао по плечу.

— К чему эти споры? — сказал он. — Максимов выручит меня, я знаю!

— А откуда он знает, где ты находишься? — спросил Саид. — Максимов? — удивился Джура. — Он все знает. О нем все говорят, что он «человек, который везде»…

— Он не приедет за тобой, — уверенно сказал Чжао, — он не может прийти сюда за тобой — это чужая страна. Здесь байские законы, враждебные законам Страны Советов. Козубай не перейдет границу, и ты должен выбраться сам. Умел попасть в яму — умей и вылезть. Слушай и запоминай: эта страна находится за тысячи километров от Шанхая, но здесь живет много китайцев. Дорога идет через пустыню. Все товары сюда шли из России и частично из Индии. Англичане захотели совсем устранить русских купцов и даже закрыли после русской революции в тысяча девятьсот семнадцатом году границу. Еще раньше они заставили китайский народ покупать у них опиум. А кто курит опиум, тот погибший человек. — Я знаю многих опиекурилыциков, — вмешался Саид. — За трубку опия они готовы отдать дочь. Кто много курит, работать не может, для того все счастье в красивых снах. Я курил, но вовремя бросил. — Слушайте меня дальше, это вам полезно, — продолжал Чжао свой рассказ. — Началась «опиумная война». Передовые китайцы были против ввоза опиума, но англичане добились своего. Теперь они хозяева многих богатств Китая. Англичанам все мало. Они подкупили многих здесь, в Западном Туркестане, и командуют как хотят. Они захотели захватить весь Советский Туркестан и до сих пор для этого посылают банды.

— Моя тетка Курляуш у жен курбаши Тагая работает, — опять вмешался Саид. — Так она уверяет, что, когда захватят Советский Туркестан, англичане сделают Тагая эмиром и подпишут с ним договор. Ты плохо рассказываешь, Чжао, тебя скучно слушать. Я засну, а вы говорите тише.

Дождавшись, когда Саид захрапел, Чжао продолжал свой рассказ: — Баи есть везде, их нет только в Советском Союзе. Много их и в Китае. Они продадут страну кому угодно: англичанину, американцу или японцу, лишь бы разбогатеть ещё больше. Ты не думай, Джура, что китайский народ покорился. У нас тоже есть мудрые люди, которые понимают слова Ленина и чтут их. Красная армия Китая установила во многих областях Советскую власть и до сих пор воюет с предателями, продавшими народ в рабство иностранцам. И если бы не английское золото и оружие, Кашгария и Джунгария тоже были бы свободны. И если ты, Джура, избрал себе жизнь воина за счастье народа, учись терпеть.

За те дни, которые узники провели вместе, было сказано многое. Постепенно все привыкли друг к другу и начали откровеннее говорить между собой.

Дни не отличались разнообразием и походили друг на друга, как близнецы.

Некоторое разнообразие в жизнь узников вносили ссоры. Обычно Саид, показывая свои старые раны, рассказывал, где и как он их получил.

— Это было в пустыне Такла-Макан, — сказал как-то Саид об одной ране.

— Это было на кладбище в Яркенде, — сказал он через несколько дней о ней же.

А когда он добавил, что получил её от индийского пундита,[41] когда тот обмерял истоки Желтой реки, Джура презрительно фыркнул.

— Я не вру, я там был! — закричал Саид и поклялся. — Все равно врешь, — сказал Джура.

Раньше, встречая людей, он принимал их такими, какими они хотели казаться, и верил им на слово. Теперь же, чтобы разобраться в них получше, Джура сравнивал людей со зверями. — Ты, Саид, шакал со змеиной головой и лживым языком, скажи: зачем ты врешь? Чжао, ты мудр, как ворон, скажи: зачем он нам врет?

— Как называется то место? — безразличным голосом спросил Чжао.

— Монголы называют его Одонтала, китайцы — Спи-У-Хай, а тангуты[42] — Гарматын.

— А налево, на горе?

— Приносят жертвы, — отвечал Саид.

— И что оттуда видно?

— Бесчисленное множество ключей, бьющих из-под земли. — Верно, — сказал Чжао. — Это Звездная степь. — А ты почему там был? — спросил Саид.

— Так, — отвечал Чжао.

— Ты скрываешь от нас какую-то тайну. Кто ты? — допытывался Саид. — Как твое настоящее имя? Я так понимаю. Мы все сидим вместе. Мы друзья-узники. Пусть я буду продажная шкура, я могу кого угодно продать, но таких друзей я не трону. Друзья-узники — это табу,[43] так говорил один мой друг, ездивший по океану.

— Нет, — сказал Чжао, — друг это не тот, с которым сидишь или ешь. Друг — тот, с которым борешься за одно большое дело. — А ты, Джура?

— Раньше я все один делал. Только себе верил. А поехал я один против басмачей, меня и взяли. Был бы со мной Козубай, был бы Муса — всех бы басмачей перестреляли. Одному трудно. Зачем спрашиваешь? Все равно подохнем! — И Джура отвернулся к стенке. Прошло несколько дней.

Джура сох и слабел.

— Это с ним оттого, что душа у него горит, — говорил Саид. — Через месяц кончится. Здесь его и закопают.

Обычно молчаливый, Чжао сделался болтливым, как сорока. Как только Джура укладывался у стенки, заворачиваясь с головой в лохмотья, Чжао подсаживался к нему. Он рассказывал о своей удивительной жизни, о том, как он был поваром, матросом, пулеметчиком, краболовом и грузчиком.

Саид прерывал Чжао и рассказывал о своих невероятных похождениях, о том, как он возил контрабанду и был старшиной у нищих.

— И чего ты только сидишь здесь! — сердито сказал Чжао. — Ты просто клад для англичан.

— Еще бы! Я с их помощью и сел сюда.

— А ты говорил, что японцы…

— Был один человек, — задумчиво произнес Саид. — Если ничего не происходило, он умел найти того, кто за плату мутил бы воду. — Тебя, например, — насмешливо сказал Чжао. — За сколько? — Э, ничего ты не понимаешь! — ответил Саид злобно. — Я хотел отомстить проклятому Кипчакбаю, а тут ещё это дело с Кучаком и ещё кой-какие дела, и все вместе… Ох, до чего есть хочется! Чжао мог рассказывать часами. Самым удивительным для Джуры были рассказы о власти ходжей в Кашгарии. Страной около двухсот лет назад, до завоевания её Китаем, управляли не столько ханы, сколько их духовные советники — ходжи, которые постоянно ссорились между собой. Распри ходжей привели к тому, что вся Кашгария поделилась на два лагеря, враждовавшие между собой из-за власти. Междоусобицей «черногорцев» — сторонников ходжи Исак-Вали и «белогорцев» — сторонников ходжи Ишан-И-Каляп — сначала воспользовался ойротско-джунгарский хан, чтобы заставить страну платить дань, а потом Китай.

Чжао рассказывал о населении страны: о китайцах, узбеках, уйгурах, киргизах, таранчах и других.

Джуру мало интересовали подробности о подкупах, предательствах и убийствах. Джуру больше всего интересовали рассказы о далеких морях и странах, машинах и оружии, об огромной стране — Советской России. Жизнь у Козубая теперь казалась ему одним коротким солнечным днем.

— Моя кровь ярко-красного цвета, — говорил Чжао, — а красный флаг ведет к свободе тех, чьи руки в мозолях. Мы все с большевиками: китайцы, киргизы, русские. Все, кто трудится и ненавидит баев.

Джура недоверчиво смотрел на Чжао. Он говорит то же, что и Козубай. Но все люди из рода большевиков, которых он до сих пор видел, были здоровые, сильные, а Чжао? Чжао худ и оборван. Джура недовольно отвернулся.

Но тут его взгляд упал на собственные рваные ичиги и грязный халат.

— Ты читать, писать умеешь? — спросил Чжао.

— Нет, — ответил Джура. — Был у меня друг — Юрий Ивашко. Он обещал научить — времени не было. И была такая маленькая, худенькая русская комсомолка. Она делала прививку людям от оспы. Однажды я спас ей жизнь. Она тоже обещала научить, и тоже времени не было. И Козубай обещал, и Ахмед… Эх, Чжао, ты много говорил, а об одном молчишь! Ты не знаешь басмачей.

— Я? — гневно спросил Чжао. — Я не знаю людей хуже, чем они! Впрочем, все враги на один лад. Когда я был пулеметчиком китайской Красной армии…

Он осекся и замолчал, встретив взгляд Саида. — Значит, у тебя должны быть очень сильные единомышленники, — насторожившись, сказал Саид. — Почему же тебя не выручат? — А как дать знать, где я? Помоги найти способ! — отозвался Чжао.

— Сам ищу способ сообщить о себе. Было бы золото — подкупили бы стражу, — сказал Саид. — Надо что-то придумать, а то подохнем. — Саид, ты много рассказывал мне, но ни разу не сказал, кто ты, чем занимался, — однажды спросил Джура.

— Не было такого дела, каким бы я не занимался, не было такого места в Синьцзяне, где бы я не был. Я промывал золото из голубоватой глины и камней в Соургаке и Чижгане, возле Керии. Был нищим, просил милостыню. Работал искателем кладов, был контрабандистом, а теперь меня заподозрили в намерении помешать тайным перевозкам оружия из Индии. А я взял только один револьвер-маузер в коробке, один-единственный. — Саид шумно вдохнул воздух сквозь стиснутые зубы, и от волнения глаза его скосились, будто увидели на кончике собственного носа нечто поразительное. — Другие целиком захватывают караваны с оружием, которое везут из Индии для басмачей, а я… — Саид поднял один палец. — И я заплатил караванщику, чтобы он в это время меня не видел. Я взял маузер, чтобы заставить богатых купцов поделиться своими богатствами со мной. В городе я прятался у нищих, и проклятая ищейка Кипчакбая — старшина нищих Чер — выдал меня. Кипчакбай бил меня. «Это ты, говорит, грабил караваны с оружием, а если и не ты, то знаешь кто. Назови, кто тебя подговорил, у кого в руках оружие, и ты станешь мне другом…» А я не знаю… но догадываюсь.

— Кого же ты подозреваешь? — спросил Чжао, сидевший на корточках у стены.

— Красных китайцев! Ты, Чжао, знаешь таких?

— Слышал о них и знаю, что плохо бывает тому, кто становится на их пути.

— Я не сказал о своих подозрениях Кипчакбаю. — Саид шумно втянул воздух. — Кипчакбай даже Кучака подозревает. Я уже об этом вам рассказывал. Кипчакбай хочет мне устроить очную ставку с Кучаком. А испугавшийся трус и себя и других может оговорить. Боюсь я этой встречи. Я никому не верю. И ты, Джура, никому не верь, а особенно исмаилитам. Это они врут, будто фирман Ага-хана не у них. А потом, разве бывает только один фирман? Их бывает несколько одинаковых. Один пропадет — не беда. Почему же так много крику из-за одного пропавшего фирмана?

— Много лишнего болтаешь, — тихо произнес Чжао и добавил ещё тише: — У решетки над нашей головой сотня ушей.

II

По ночам узники мерзли и, чтобы согреться, прижимались друг к другу. Спать мог только тот, кто лежал посередине. Крайние дрожали в полузабытьи или молча предавались грустным размышлениям. Время от времени они менялись местами и все же за ночь не могли выспаться. Утром узникам спускали воду и аталу. — Воры! — кричал Саид сторожам. — Вы выпили половину! — Надо же чем-нибудь кормить наших собак! — отвечал сторож. — Ведь вам все равно умирать. В соседней яме двое таких, как ты, подохли. И чего ты ждешь?

Саид призывал проклятия на голову сторожей, всех их потомков и прародителей.

В темную, смрадную яму редко заглядывало солнце. Только в полдень узкий, как лезвие, луч проникал сквозь решетку. По утрам Чжао видел в глазах Джуры тоску, которая бывает в глазах загнанного до смерти коня.

Чжао, пожилой человек небольшого роста, худощавый, с кожей цвета слоновой кости и черными быстрыми глазами, внимательно слушал его и понимал, как тяжко мучается в яме этот свободолюбивый, сильный охотник.

Однажды утром Чжао, сидя у стены, увидел красный с позолотой лист, случайно залетевший в яму. Он закрыл глаза и забормотал:

Поднявшись тайком к плотине,
Там стоит один… И снова
Вольный ветер, ночь сурова,
В воздухе кружится иней.
Обернувшись, смотрит он:
Лодка спряталась в затон,
И среди цветов, осок
Чуть мигает огонек.

— Что он бормочет? — спросил Джура у Саида, не поняв китайского языка.

— Так, пустое, — сказал Саид, понимавший по-китайски, — говорит об одном контрабандисте, торговце опиумом, который спрятал лодку в затон и смотрит, что делает полиция.

— Нет, — сказал Чжао, — это стихи. Понимаешь? — Ну, это ты врешь! — уверенно сказал Саид. — Только один раз в жизни меня ловко обманули. И знаешь, кто обманул? Кучак! Саид сплюнул с досады. Мысль, что он, Саид, упустил такого жирного гуся, приводила его в бешенство.

«Знал бы, что у него золото, золотую жизнь и ему и себе создал бы! Целые дни лежали бы мы на кошмах, красавицы подавали бы нам кумыс, плов, манту, и мы бы так наедались, что икали бы даже во сне. Вай, вай, я сижу в яме, я, Саид!» И он горестно ударял себя в грудь кулаком.

За это время Джура стал разбираться в географии, понял, какую тяжелую борьбу ведет китайская Красная армия против генералов, оплачиваемых английским и американским золотом. Он теперь только ясно представил себе, какой огромной силой, зажигающей сердца всех свободолюбивых людей мира, является Советский Союз. Джуре порой было стыдно, что не он восхваляет свою родину, а ему говорит о ней человек, родившийся в другой стране.

— Давайте что-нибудь придумаем, чтобы спастись, — все чаще и чаще говорил Джура.

— Попробуем, — соглашался Чжао. — Но куда тебе, такому слабому, бежать? Сначала надо прийти в себя и быть здоровым. Мне бы только попасть на базар и увидеть своих…

— Или мне попасть на базар, — вмешивался Саид. — Я буду стараться выздороветь, — взволнованно сказал Джура. — Я съел бы кутаса, но буду есть даже эту болтушку. Я хочу на свободу… Мне скучно без родных гор…

Джура начал поправляться.

— Эх, съел бы архара! — говорил он, вылизывая чашку из-под аталы.

Чжао, державшийся все время в темном углу ямы и не разговаривавший со стражами, в тот же день предложил страже заработать. Он, Чжао, будет просить милостыню на базаре, а страж возьмет из неё все лучшее. Лишь бы оставил третью часть. — Я ведь знаю «оборванные строки», и мне хорошо подадут! — крикнул Чжао сторожу. — Вот слушай:

Ночь. Один сижу у южного окна.
Вьется ветер и, кружа, вздымает снег.
Там, в деревне, спят… и всюду тишина.
Только здесь не спит печальный человек.
За спиной трещит оплывшая свеча.
Я один… И в сердце вновь закралась грусть.
В хлопьях снега стонет, жалобно крича,
Заблудившийся, отсталый дикий гусь.

— Что ты говоришь? — спросил Джура.

Чжао повторил по-киргизски:

Я один… И в сердце вновь закралась грусть.
В хлопьях снега стонет, жалобно крича,
Заблудившийся, отсталый дикий гусь…

Джура вспомнил горы, бураны, отбившихся птиц, и ему стало жалко этого отставшего гуся.

— Ну и что ж, — спросил Джура, — гусь долетел? Никто не ответил.

— Хорошо. Если не будет старшего, завтра пойдем, — донесся сверху голос. — Но имей в виду: ты возьмешь себе только пятую часть!

— О Чжао, ты очень умный, ты, наверно, много знаешь! — восхищенно зашептал Саид.

— Нет, — ответил Чжао, — я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я как-то работал посыльным. Память была очень хорошая: что скажут передать, то слово в слово запомню и передам. Теперь память стала не та. Так, немного помню…

— Чжао, я знаю, ты можешь нас вывести из темницы, — уверенно сказал Саид.

Чжао горестно покачал головой.

— Ты не друг, ты хуже врага! — закричал Саид. — Ты можешь, но не хочешь помочь. Джура, да проси же его, он может нас освободить! Чжао поднял руку:

Печально все! Удел печальный дан
Всем нам, кому не суждено жить доле.
И что останется? Лишь голубой туман,
Что от огня и пепла встанет в поле…

Это велел мне передать один японский офицер своей милой и затем сам себе разрезал живот и выпустил кишки. — Не верю! — сказал Саид. — Таких дураков нет. Из-за бабы? Он просто был сумасшедший… Ты очень грамотный, Чжао. Скажи, ты можешь рисовать деньги? Я знал одного ловкача. Вот богатый был! И жизнь была у него сладкая… Давай деньги делать, стражу подкупим. Ну? — Нет, — сказал Чжао, — ничего не выйдет.

— Ты уверен?

— Потерпи.

Прошло несколько дней. Пленники терпеливо ждали. Наконец, ровно через неделю, сторож спустил на дно ямы легкую деревянную лестницу.

— Влезай, знаток стихов, пойдем на базар милостыню просить, — раздался голос сверху.

Джура бросился было к лестнице, но Чжао крепко сжал пальцами ему руку выше локтя и прошептал:

— Подожди, не торопись! Если только я встречу своих друзей на базаре, может быть, уже сегодня мы будем на свободе. Чжао вылез из ямы, лестницу убрали. Саид шумно дышал, втягивая воздух через стиснутые зубы, и шептал: — А если обманет? Если сам убежит, а нас бросит? Надо было бы мне идти. Но я не знаю никаких стихов и никаких песенок. Мне бы коня! Только бы меня Кипчакбай и видел!..

День тянулся особенно долго… Наступил вечер. Чжао не возвращался.

— Где же он? — волновался Саид.

Джура метался по яме, не находя себе места.

Уже поздно вечером пленники услышали наверху возбужденные голоса. Отодвинулась решетка, и в яму спустился Чжао с завязанными руками. Он был весь в крови.

— Меня обманули, — сказал он. — Захотели установить, есть ли в этом кишлаке мои единомышленники. Один знакомый увидел меня и подал мне милостыню. Не успел я сказать и двух слов, как нас окружили ищейки Кипчакбая. Мой друг убежал. Теперь друзья знают, где я.

Помолчав, Чжао задумчиво произнес.

— Но нам не будет покоя. Приехал Кипчакбай…

Чжао был прав.

III

Голубое небо. Теплое, солнечное утро. Ветерок, напоенный ароматом цветущего миндаля. А в зиндане вечный могильный холод, сумрак и смрад.

Страж лежал на разостланном меховом чапане поблизости от зиндана, у глинобитной стены, и грелся под теплыми лучами весеннего солнца. Стук копыт заставил его поднять голову. Свои, а почему с ними такой скакун? Чтобы перевезти узника, не нужны богатое седло, дорогая попона и уздечка, украшенная серебром. Или в спешке не успели взять другого коня, а кого-то надо побыстрее привезти? Страж, истосковавшийся от безделья, поспешил к прибывшим.

Старший басмач шепнул ему несколько слов и, пока тот отпирал решетку, закрывавшую зиндан, и спускал лестницу, наклонился и крикнул:

— Эй, Джура! Окончились для тебя черные дни несправедливости. Отныне ты свободен, как орел. Вылезай поскорее! Джура даже не пошевелился. Не мог. Как лежал, привалившись к стене, так и остался лежать. Никогда ещё он так страстно не желал смерти басмачам Тагая, как сейчас. Он впервые почувствовал, как может в груди болеть сердце. Будто ему разрубили ребра и просунувшиеся в рану шершавые пальцы мнут сердце. Метко, шайтаны, умеют бить словами. Как раз сейчас он опять мечтал о свободе. Привычное занятие. А чем ещё может жить вольный горец в неволе? Без свободы жизнь не в жизнь. Счастлив может быть лишь свободный человек на свободной земле, земле своих предков. Он, Джура, должен жить, чтобы вырваться на свободу, а свобода ему нужна прежде всего затем, чтобы искупить свой позор перед Козубаем, перед отрядом. Вот об этом он и мечтал сейчас. А эти приехали за ним, чтобы везти на пытку, и выманивают, как сурка из норы. Если он им нужен, пусть идут сюда и попробуют взять. Дешево не дастся.

— Эй, Джура, оглох от счастья, что ли? Если ты не спешишь на свободу, скажи!

Джура быстро сел и пытливо посмотрел на Чжао. — Чего ты ждешь? — зло спросил Саид. — Чтобы они силой тащили тебя наверх, а ты будешь отбиваться? Тогда и нам достанется. Или ты боишься?

— Скоро и моя очередь… — печально прошептал Чжао. «Будь что будет», — решил Джура и быстро полез по лестнице, а когда его голова показалась над зинданом, замер. Как поступят басмачи с узниками? Обе его руки задержались на верхней перекладине. Обе рядом, легко связать.

Басмачи почему-то не спешат вязать руки. Они даже не накинули петлю на его шею. Стоят, как киики, и смотрят. В руках у них почему-то нет арканов. И собак не видно.

Таким напряженно-странным взглядом готового на все затравленного зверя был взгляд Джуры, что старший басмач поспешно предупредил:

— Клянусь аллахом, я не вру! Ты свободен, Джура, как ветер. И тогда Джура не вылез, а одним рывком оказался на краю зиндана. Он стоял и ждал, а грудь жадно вдыхала чистый воздух. Старший басмач опустил руку в курджум, лежавший у его ног, достал большой нож в богатых ножнах, протянул его Джуре и сказал: — Возьми, Джура, этот нож — дружеский подарок святого имама Балбака в знак полного к тебе доверия.

Джура жадно схватил подарок и поспешно обнажил нож. Теперь он был с ножом в руке. Взгляд его метнулся к винтовке в руках стража. Страж испуганно вскинул винтовку.

— Ну, ты! — сердито крикнул ему старший басмач. Когда же цепкий взгляд Джуры скользнул по приехавшим басмачам, им стало не по себе.

Джура, сжимая нож в руке, готов был драться с кем угодно… Неужели басмачи не врут и он свободен?

Свобода! Чего же он медлит? Его родина вон за теми снежными горами.

— Я совсем, совсем свободен? — волнуясь, спросил Джура. — Как птица в небе.

И тогда Джура, все так же сжимая нож в правой руке, ринулся к воротам.

— Куда ты, стой! — донесся окрик.

Джура мгновенно обернулся, готовый к схватке. — Далеко ли ты уйдешь пешком? Прими этого коня — дар святого имама Балбака и раиса Кипчакбая, освободивших тебя. Что же ты стоишь? Подойди сюда. Прими подарок!

— Как, этого жеребца дарят мне? Ты шутишь!

Старший басмач сам подвел жеребца к Джуре.

— Спрячь нож! Садись верхом!

Джура сунул нож в ножны. Он взял повод из рук басмача и потрепал жеребца по шее. Жеребец захрапел, скосил глаз на Джуру и громко заржал.

Джура схватился руками за седло, чтобы вскочить. — Не спеши, Джура! — снова крикнул старший. — Этот халат дарит тебе справедливейший раис Кипчакбай. Надень, чтобы на красиво убранном коне ехал красиво одетый джигит. Джура не знал, что и думать. Он дал надеть на себя халат, расшитый драконами. Точно такой же халат надевал аксакал в торжественные дни.

Старший басмач сунул в руку Джуры камчу с узорчатой ручкой. Басмачи услужливо подсадили потрясенного Джуру в седло. — Эй, Джура! Сам раис Кипчакбай удостаивает тебя великой чести и приглашает к себе на плов. Там ты назовешь своих обидчиков и цену своей обиды!

— Где Зейнеб?

— Все в руках аллаха и его верных слуг имама Балбака и раиса Кипчакбая, — промолвил старший басмач. Он сел верхом и весело крикнул: — Айда!

— Айда! — откликнулся Джура.

— Чир-яр! — заорали басмачи.

— Чир-яр! — охотно отозвался Джура, и кавалькада исчезла за воротами.

Если бы Джура и его спутники так не спешили, было бы ему на что поглазеть в городе: по улице катил экипаж, в котором сидел толстяк в странном одеянии с круглым украшением на шапочке, шел караван верблюдов, спешили водоносы, бесновался дервиш, а народу, народу…

Они остановились у резных ворот двухэтажного дома. Всадники спешились во дворе этого дома, обнесенного высоким глиняным дувалом. Во дворе журчал арык, высились тополя и другие невиданные Джурой деревья.

С поклонами открыли слуги перед Джурой одну дверь… вторую. Ковры… подушки… Навстречу вышел толстяк, одетый в яркий шелковый халат.

— Раис Кипчакбай, — шепнул старший басмач.

— Как доехал, друг?

— Хорошо, — прохрипел Джура. Он откашлялся и повторил: — Хорошо!

Кипчакбай легким движением пальца подозвал слугу. Тот подбежал, неся на вытянутых руках халаты.

Семь халатов, один за другим, надел Кипчакбай на Джуру. Это ли не честь? Это ли не богатство? Семь халатов, да ещё подаренный у зиндана, да ещё свой рваный чапан — жарко, неудобно, но ведь какое почтение! Щедрый хозяин Кипчакбай. Джура хорошо это понимал и благодарил.

Затем подошли два седобородых аксакала, почтительно поддерживая Джуру под локти, повели в угол комнаты, где на низеньком столике был постелен достурхан. Джуру даже шатало от волнения. Уж не спит ли он?

А потом Джура, Кипчакбай слева и два аксакала справа сидели вокруг огромного позолоченного блюда, на котором возвышалась гора плова, а в центре — берцовая кость с мясом. «Вот Кучака бы сюда», — подумал Джура, с жадностью вдыхая запах мяса и плова. Кипчакбай приподнял пиалу, и слуга наполнил её из бутылки, на которой была наклейка с изображением белой лошади. Кипчакбай чуть пригубил пиалу, подмигнув, передал аксакалу слева, тот отпил глоток и передал своему соседу — второму аксакалу, а уж тот, сидевший справа, отпил глоток, поднес пиалу к губам Джуры и этим заставил его пить. Джура глотнул и, если бы не видел, как пили другие, решил бы, что это яд, так обжигало рот и горчило. И все же, нарушая обычай, он резко отстранил руку старика с пиалой, закашлялся.

Кипчакбай отобрал пиалу, долил виски, сам поднес Джуре и сказал:

— Пей, это кумыс батыров! Огненный!

Джура удивился, но взял пиалу обеими руками, выпил и не поморщился. Тотчас же Кипчакбай подал кусок жирной баранины. Аксакал, сидящий по другую сторону Джуры, сделал то же самое. Джура жадно хватал рукой плов, сжимал пальцами, бросал в рот и ел, ел…

Кипчакбай сказал:

— Нет тебе, Джура, равных среди великих охотников. Хочешь получить дом, и винтовки на стенах, и табун скакунов, и Зейнеб в придачу?

— Хочу, — обрадовался Джура. Он снова до дна выпил поданную Кипчакбаем пиалу, взял поданную аксакалом баранью голову и, ловко работая ножом, съел мясо. Наконец он отдал Кипчакбаю почти обгрызенную баранью голову и, не ожидая приглашения, сам выхватил берцовую кость с мясом. Пока Джура пил и ел, Кипчакбай говорил: — Мы будем кровными друзьями — досами и сообща будем делать одно великое дело. Аллах и Магомет, пророк его, нам помогут. Кипчакбай опять налил полную пиалу. Она также пошла по кругу. Все отпили по глотку, а допивать пришлось Джуре. — Аллах и Магомет — обманщики! — ответил Джура. — Белого луннорогого козла принес я им в жертву… Я просил: «Помогите застрелить Тагая… Помогите вернуть Зейнеб…» Не помогли! Не верю теперь!

— Вай-вай! — в ужасе воскликнули аксакалы.

— Правильно, Джура, не верь Магомету. Я испытывал тебя. Верь только пророку Алию, он первый. Если ты станешь моим джигитом, ты получишь все. Ведь ты великий стрелок!

Пиала опять пошла по кругу, и Джура снова допил её. Какой огненный кумыс пьют батыры!

— Я Чон Мерген.

Аксакалы улыбались и ласково кивали головами. — Где Зейнеб?

— Красавица Зейнеб жива, здорова, тоскует по тебе, и никто, клянусь тебе, никто её пальцем не тронул. Теперь, когда ты наш друг, я провожу тебя домой, и мы пышно отпразднуем твою свадьбу в Мин-Архаре, а потом съездим через горы на запад к моему другу и обратно. Есть ли на запад путь из твоего кишлака? — Архарьи тропы уходят туда, а где есть начало тропы, есть и конец.

— А на юг можно проехать?

— Архары уходят туда через ледник.

— Так ли хорошо ты знаешь все тропы в горах? — А кому же их ещё знать, если не мне? Я великий охотник, Чон Мерген.

— Правильно! Я уплачу за тебя свадебный калым и одарю, как обещал. Будешь ли ты нашим проводником в горы Мин-Архара? — Буду.

— Слава аллаху! У каждого пальцы к себе пригнуты. Я знал, что ты умный батыр, достойный быть аксакалом своего рода и владетелем пастбищ, скота и гор. Сможешь ли ты помочь мне изобразить на бумаге известные тебе горы за Заалайским хребтом, тропы в этих горах, перевалы и броды через реки, пастбища?

— Чтоб я, как орел, посмотрел сверху на свои горы и нарисовал карту?

— Да, да, как орел, сверху… карту, говоришь, нарисовать? Откуда ты, сын гор, знаешь, что такое карта, и можешь её нарисовать? От кого ты узнал о карте? О рисовании? Ведь коран запрещает изображать на бумаге живых…

— А зачем мне врать? Аксакал Козубай научил. Он все знает, все может.

Аксакалы испуганно переглянулись. Только на одно мгновение растерялся Кипчакбай, и снова он подал пиалу Джуре и сказал: — А разве ты не храбрее Козубая?

— Храбрее, — подумав, ответил Джура. — Я бы не сидел за четырьмя стенами, не ждал бы, а сам…

— Так чего же ты держишься за его стремя? Козубай, как снежный обвал, закрыл тебе дорогу к праведному пути. Но мы, твои досы, сообща поможем покорить тебе Козубая и самому стать начальником. Правильно?

— Правильно! — механически повторяет Джура.

— Подтверди клятвой на хлебе, — Кипчакбай подал лепешку, — слова, сказанные тобой. Поклянись быть нам верным другом, проводником, помощником, и ты станешь богатым баем. А чтобы Козубай не мешал нам вернуться в Мин-Архар, отпраздновать свадьбу, а тебе стать большим начальником, ты поможешь нам овладеть крепостью и захватить Козубая…

— Я?

— Ты!

— Захватить Козубая? Захватить крепость? — растерянно и гневно спрашивает Джура и сильно трет ладонью лицо. — И ты станешь самым богатым военачальником. Хочешь сотню джигитов?

Джура порывисто протягивает ладонь к Кипчакбаю. — Видишь?

— Ну?! — предчувствуя недоброе, спрашивает Кипчакбай. — Раньше на моей ладони вырастут волосы, чем я сделаю это! — Опомнись! Сам святой имам Балбак говорил: только дикарю-фанатику несвойственно понимать свою выгоду. Подумай. — Нет! — вскакивая, кричит Джура.

— Ты, Джура, просто дикарь, не понимающий своей выгоды. — Да! Я ещё дикий… так сказал сам Козубай… Я дикий, но я не продам Козубая!.. Я не продам крепость! Я не продам свой род, род большевиков… Ты, ты сам дикарь, а твой имам Балбак — первый дикарь! — Джура с остеревенением плюет.

Ночью при лунном свете в яму к Чжао и Саиду упало бесчувственное тело Джуры. Они склонились над ним.

IV

Прошло десять дней. И снова в яму была спущена лестница. — Джура, вылезай! — раздался злобный голос.

Джура пытливо смотрел в глаза Чжао.

— Терпи и молчи, что бы ни было! — сказал Чжао значительно. — Может, убежишь, — шепнул Саид.

Наверху Джуру поджидали пять человек. Ему связали руки и ноги и, привязав к коню, повезли куда-то.

Был такой же ясный день. Джура смотрел на покрытые снегом далекие горы и жадно дышал полной грудью. Окруженный охраной, он проехал по тем же улицам города. У тех же резных ворот двухэтажного дома старший из стражи крикнул:

— Эй, Юнус!

В воротах открылось окошко, и в нем показался большой толстый нос и блестящие глаза.

— Хоп, — сказал обладатель этого носа.

Загремели засовы, заскрипели ворота, и Джура очутился во дворе. Так, связанного, на лошади его ввезли во второй двор. Посреди второго двора под тенистыми деревьями, возле большого водоема, высился помост с крышей. На кошмах и расшитых подушках лежал толстяк Кипчакбай, одетый в яркий шелковый халат. Люди, сопровождавшие Джуру, сложив руки на животе, низко кланялись. Один из них шепотом сказал Джуре:

— Приветствуй раиса Кипчакбая.

Но Джура гордо промолчал: ещё не зажили раны от первой встречи с Кипчакбаем.

Из широкого водоема, журча, струился арык.

Указательным пальцем левой руки, украшенным толстым перстнем, Кипчакбай чесал за ухом кошку, разлегшуюся перед ним на подушке, и бросал крошки большому золотисто-красному петуху. Кипчакбай молча рассматривал Джуру. После продолжительного молчания он приказал развязать веревки и снять его с коня. Джура, став на землю, пошатнулся: у него затекли ноги. — Целуй! — сказал ему Кипчакбай, протягивая свою пухлую руку. Но Джура не двинулся с места.

— Ты разве не знаешь, кто я?

— Знаю, — ответил Джура, глядя на него исподлобья. — Мой приказ — закон для правоверного. Или ты неверующий? Говори, собака!

Кипчакбай сел на подушки и свесил ногу за край помоста. — Целуй! — сказал он, протягивая ему ногу.

Джура отвернулся. Кипчакбай сжал кулаки и топнул ногой. Петух отскочил и захлопал крыльями.

— Эй, Махмуд! — крикнул Кипчакбай.

Прибежал тщедушный старик. Его выпирающий вперед подбородок почти смыкался с огромным горбатым носом.

— Садись, — сказал Кипчакбай Джуре и бросил ему подушку. Джура, поджав ноги, сел там же, где стоял. Кипчакбай кивнул стражам, и они сели возле помоста на голую землю. — Услади нам слух, Махмуд: расскажи этому охотнику его будущее.

Махмуд принес дутар и хотел сесть возле Кипчакбая, но тот толкнул его ногой.

— Садись возле Джуры.

— Нет, нет, я старик, я боюсь! — умоляюще сказал Махмуд, пододвигаясь к Кипчакбаю.

Тот усмехнулся и разрешил ему сесть у своих ног. «Почему певец меня боится?» — удивился Джура. А Махмуд пел:

Я, переживший гола, Махмуд, черный от черного дыма юрт,
Сколько видал, сколько слыхал, сказов рассказывал, песен певал!
Но даже и я, переживший года, не видел и вряд ли увижу когда
Мужа храбрее тебя, батыр!
Это тобою гордится мир!
О тонколицый Джура-исполин, много прошел ты горных вершин.
Сотни потоков в горном краю пеной омыли грудь твою!
Свистнешь, могучий, громче пурги — дряблобрюхие вздрогнут враги,
Вислоухие хвастуны, важные только возле жены…
Тучей морозной ты упадешь; грозномогучий, врагов обойдешь,
Будешь стрелять их, будешь крошить, будешь калечить, не дашь им жить!
Дверь позлащенную, из серебра ты поднимешь, батыр Джура,
Над высоким своим седлом острым булатным своим мечом!
Будь Кипчакбаю другом ты — жизнью станут эти мечты!
Войлоки с вражеских юрт обдерешь — на потники их изрежет твой нож.
Слушай, Джура, Махмуда слова: юрты врагов разберешь на дрова!
В сорокадневных пустынях пески, но ты в них откроешь, Джура, родники.
Там, среди самоцветных камней, будешь поить и мыть коней!
Будь Кипчакбаю другом ты — жизнью станут эти мечты!
Лучших коней — жеребцов и кобыл, — чтобы огонь под копытами бил,
Сильной и ловкой рукою в борьбе лучших коней ты добудешь себе.
Время настало: на волю пора, сердце железное, храбрый Джура,
С жилами крепче каменных гор, взором, пылающим, словно костер!
Будь Кипчакбаю другом ты — жизнью станут эти мечты!
В яме глубокой сохнешь ты, беркут, рожденный для высоты.
Дева Зейнеб, светлее дня, сядет сзади тебя на коня.
Будь Кипчакбаю другом ты — жизнью станут эти мечты![44]

Звучание струн наполняло уши Джуры свистом горного ветра, звоном потоков и гулом битв. Он невольно застонал. Мечты о свободной и счастливой военной жизни, о мести, претворившись в надежду, поддерживали молодого охотника, помогая ему переносить неволю.

Любовь к родным горам, родному кишлаку зажгла его глаза ярким блеском и окрасила щеки румянцем. Этот румянец был отблеском того внутреннего пожара, в котором сгорали его мальчишеские и юношеские заблуждения.

И вот самые сокровенные мысли и надежды, затаенные глубоко в душе молодого охотника, враги вырвали и бросили ему в лицо! Слова: «Будь Кипчакбаю другом ты — жизнью станут эти мечты!» — ранили его насмерть.

Басмачи — это раскаленные шомпола, кровь, страдания, горе и слезы. А Зейнеб, его Зейнеб!.. От этих песен можно сойти с ума! — «О благоуханное дыхание молодости! — пел Махмуд. — О свобода, свобода, свобода, свобода!..»

— Замолчи, проклятый, замолчи! — закричал Джура. Басмачи, сидевшие возле Кипчакбая, вскочили, выставив вперед ружья.

— Пой, — усмехаясь, приказал Кипчакбай перепуганному Махмуду. И тот продолжал петь.

Джура бросился на певца, но стража Кипчакбая оттолкнула его. Тогда он закрыл руками уши, но Кипчакбай велел завязать ему руки на спине.

— Не мучь! Лучше убей! — кричал Джура.

— Сознайся: ты убил Артабека? — сладким голосом спросил Кипчакбай.

— Да, я! Я никогда не скрывал этого.

— Ты откровенно сознаешься! Тем лучше. А куда дел фирман Ага-хана!

— Я не видел никакого фирмана. Много всяких бумажек было в его сумке, я все выбросил.

— Ты должен знать, где фирман! Скажи, и я отпущу тебя на волю.

— Если бы я нашел фирман, я отдал бы его Козубаю или пограничникам! — Джура насупился.

— А сколько бойцов в отряде Козубая?… Молчишь? Значит, не хочешь быть мне другом? Пой, Махмуд! — приказал Кипчакбай, возбужденно потирая пухлые руки.

По приказу Кипчакбая возле Джуры поставили блюдо плова. Аромат риса и жареного мяса разносился вокруг голодного Джуры, но он не желал принимать еду из рук врагов.

— Говори! — приказал Кипчакбай, вскочив с помоста и подходя к узнику.

Джура сжался и изо всех сил ударил Кипчакбая ногой в живот. Кипчакбай упал. Невероятным усилием Джура разорвал веревки, разбросал стражу и подбежал к забору, но слуги Кипчакбая сбили его с ног.

— Отойдите, отойдите! — кричал, придя в себя, бледный от злости Кипчакбай. Он выхватил маузер.

— Почтенный Кипчакбай, вы все ещё считаете себя знатоком человеческих душ? — спросил, выходя из дома, высокий голубоглазый человек.

— Это большевик! — кричал Кипчакбай, размахивая маузером. — Он коммунист и чекист. Его необходимо убить.

— Не надо преувеличивать. Ведь он почти подросток. Говорят, ему нет и семнадцати лет. Имам Балбак поручил мне потолковать с ним. Сожалею, но мне придется обойтись без ваших песенных методов. Чтобы из камня высечь искру, надо крепко ударить кремнем. — Вряд ли ваша индийская практика поможет вам в этом случае, — ответил Кипчакбай, успокаиваясь. — Вы не знаете памирских горцев. Его уже пытали джигиты Тагая — его не сломила боль. Я взывал к его уму, пытался прельстить его богатством и славой — он, дикарь, не понял своей выгоды. Сейчас я нашел слабые струны его души. Это его самое уязвимое место. Но я подчиняюсь приказу имама. — Кипчакбай низко поклонился.

V

Потянулись мучительные дни. Теперь пленников по очереди часто уводили на допрос. Сквозь решетку в яму падал снег, и арестованные жались к стенам, дрожа от холода.

Джура стал ещё более молчаливым, угрюмым и раздражительным. Он похудел, кашлял и по целым дням неподвижно лежал на спине. Он так тосковал, что Саид как-то подсел к нему и сказал: — Эй, Джура, ты стал как баба. Хоть рассердись или ударь меня!

Это не развеселило Джуру. Не утешали его и обещания Чжао, что скоро настанет время, когда они возвратятся на родину. Узникам стали давать ещё меньше еды. Сторожа издевались над ними и бросали в них кусками дерева, будили их криками среди ночи, часто не давали воды. Все это делалось по приказанию Кипчакбая. Однажды Джура взял у Саида обломок ножа и вырезал из дерева собаку.

— Вот мой Тэке, — сказал он.

Чжао и Саид удивились тонкой работе. Деревянная собака очень походила на живую.

— Эту игрушку можно продать, — сказал практичный Саид. — Теперь ты, Джура, можешь кормить и себя и нас. Мы попросим сторожей, и они будут продавать твои изделия на базаре. Джура вырезал медведя, лису, хорька. Саид попросил у охраны отпустить его на базар. Ему ответили, что это им запрещено. Саид бросил наверх фигурки и попросил продать их, а на вырученные деньги купить им немного еды.

Узники нетерпеливо ждали. На третий день один из сторожей наклонился над ямой. Лицо его было в синяках, глаза красные. — Плохо! — сказал Чжао, увидев его злое лицо. — Я продал игрушки, — сказал сторож, — и выпил за ваше здоровье. Берите! — Он бросил им сверток.

Узники развернули его. Там были лепешки, немного мяса и вареного риса.

— Давайте опять игрушки — продам, — сказал сторож. — Только уговор: давайте мне одному!

Джура с увлечением вырезал деревянные фигурки: барса с двигающимися ногами, орла, голову которого можно было заменить головой человека. Деревянные орлы были у него в детстве, а барса с двигающимися ногами он придумал сам.

Однажды сторож, продав игрушки, отодвинул решетку и сказал: — Слушай, охотник! За твою игрушку — помнишь, ты вырезал девушку у костра и двух охотников, из которых один целится ей в грудь, а другой стоит возле двух собак, — хорошо заплатили. Вот вам еда! — И он сбросил сверток с лепешками и мясом. — А ты не знаешь, кто купил? — спросил Чжао. — Жена курбаши Тагая, красавица Зейнеб, — ответил сторож и задвинул решетку.

i_001

Anuncios